— Это ты отправила Кристину к моей жене, — говорю я.

— Я, — спокойно отвечает Жанна.

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю. — Она садится напротив, тяжело, придерживаясь за спинку стула. — Андрюш, мне тридцать девять лет. Я рожаю тебе четвёртого ребёнка. А ты девятнадцать лет обещаешь развестись после «ещё чуть-чуть». Сначала — Полина маленькая. Потом — у Наташи сердце. Потом — пока Полина не закончит школу. А дальше что? Пока не выйдет замуж? Пока внуков не родит?

— Отставить, — говорю я тихо.

Я никогда не повышаю голос. Мне не нужно. На слово «отставить» у меня замирают полковники.

Жанна не замирает, она улыбается — мягко, почти ласково.

— Котик, я не твой полковник. Я просто освободила тебя. Тебе же самому было тяжело.

— Когда мне быть свободным, решаю я.

— Вот и решай. — Она берёт с тарелки сырник и откусывает кусочек. — Я беременна, у меня гормоны. Хочу быть единственной, понимаешь?

Я подступаю ближе и тихо угрожаю:

— Как ты не поймёшь? Мужики по природе полигамны, дура. Если Наташа подаст на развод, я заведу себе ещё одну бабу.

— Что-о ты сказал?!

Я усмехаюсь.

Когда в прихожей щёлкает замок, сырники на тарелке давно остыли. Кристина входит, не разуваясь, в светлом пальто, с мокрыми от снега волосами, видит меня и останавливается.

Я жду, что она опустит глаза. Она всегда опускала, с самого детства, стоило мне посмотреть вот так.

Не опускает.

— Иди к себе, Кристина.

Она уходит. Но перед этим смотрит на меня так, как никогда раньше не смотрела. С обидой.

Я выхожу на балкон и закрываю за собой дверь. Снег летит в лицо. Где-то там, за Окой, на горе, стоит мой второй дом, и на кухне сейчас лежит тесто, которое Наташа замесила для меня.

Никуда она не денется. Покричит. Поплачет в машине, как она это любит. А потом испечёт этот свой пирог. Двадцать лет — не шутка. И куда ей идти в сорок пять, с дочерью, из квартиры, которая ей даже не принадлежит?

Я набираю номер.

— Мам. Наташа знает… Нет, не волнуйся, не кричи… Слушай меня внимательно. Документы на обе квартиры — на Сормовскую и на Белинского — убери подальше. Да, прямо сегодня. — Я прокручиваю кольцо на пальце. — И Наташе пока не звони. Если сама придёт — ты ничего не знаешь. Соню в понедельник заберёшь из садика, как обычно.

Отключаюсь и ещё минуту смотрю на реку.

Всё под контролем. Всегда было.

— Котик, ну ты остыл? Ты же пошутил про ещё одну женщину, да? — слышу я за спиной. — Я подписала контракт на роды. В Нагорном перинатальном.

Кольцо на пальце останавливается. Я перестаю его крутить.

— Там работает Наташа, — говорю ей.

— Я знаю. — Жанна смотрит мне прямо в глаза. — Там лучшие врачи в городе. А прятаться я больше не собираюсь. Пусть она примет мои роды, хочу посмотреть на её лицо, когда она возьмёт нашего сына на руки…

Глава 4

Наташа

Полина уходит через десять минут после Кристины.

Я слышу, как в прихожей шуршит куртка, как торопливо вжикает молния, и выхожу из кухни. Дочь уже стоит у двери с телефоном в руке и не поднимает на меня глаз.

— Я к бабушке, — бормочет она. — Папа написал… Мам, я потом, ладно? Я правда потом всё объясню.

Папа написал.

Дверь хлопает. А я стою в коридоре, и в голове только одно, глупое: без шапки ушла. На улице снег, а она опять без шапки.

Андрей приезжает в час дня.

Ключ поворачивается спокойно, в два оборота, как всегда. Он входит в форме, с дорожной сумкой через плечо — будто и правда вернулся из Самары. Разувается, моет руки, наливает себе воды. Проходит мимо мусорного ведра, в котором лежит выброшенное тесто, и даже не смотрит в ту сторону.

— Ну, — садится напротив меня за стол. — Давай по-взрослому. Без истерик.

— Ты мне двадцать лет врал.

— Я тебя двадцать лет обеспечивал. Разницу чувствуешь?

Я смотрю на него и не узнаю. Нет, лицо то же самое — седина на висках, ямочка на подбородке, морщинка между бровей, которую я столько раз разглаживала пальцем, когда он «уставал на учениях». А человек за этим лицом — чужой. Спокойный, сытый и очень довольный собой.

— Ты говорил: «Хватит мучить себя, Наташ. Нам и втроём хорошо».

— А что я должен был сказать? — Он откидывается на спинку стула. — Я всегда хотел много детей. Много, Наташа. А ты мне подарила одну. Одну, и ту — после четырёх лет по врачам. А потом ещё два раза, после которых я тебя по полгода собирал по кусочкам. Мне сколько было ждать?

Я слушаю и почему-то считаю пуговицы на его кителе. Шесть. Двадцать лет я пришиваю ему эти пуговицы.

— Ты вечно на сменах, — продолжает он ровно, будто зачитывает приказ. — Сутки там, потом сутки отсыпаешься. Я прихожу домой — записка «суп в холодильнике» и тишина. Мне нужна нормальная женщина, а не врачиха, которая живёт на работе и пахнет хлоркой. Меня должны встречать. Ублажать. Я должен чувствовать, что я кому-то нужен. Прихожу к Жанне — там всё настирано, наглажено, ужин горячий, дети на шее виснут. Там я мужик.

— Если бы я могла не работать сутками, — цежу ему, — я бы тоже отдыхала. Как ты.

Ногти впиваются в ладони под столом так, что немеют пальцы.

— Ну, ни один мужик не моногамен, Наташ. Это природа. Просто у большинства смелости не хватает, а у меня хватило. Одна ты не справлялась. А две женщины — как раз. — Он пожимает плечами. — Меня такой расклад полностью устраивает. Поэтому ты останешься. И будешь уважать меня дальше, как положено уважать мужа.

— Уважать… — повторяю я, и собственный голос звучит как из-под воды. — Тебя, что ли?

— А что тебя не устраивает? — Его взгляд медленно скользит по мне: по растрёпанным волосам, по домашней кофте, по красным от антисептиков рукам. — Посмотри на себя. Сорок пять лет. Думаешь, за дверью очередь стоит? Я генерал, Наташа. Мне государство тысячи людей доверяет. Мне по статусу положено. А ты мне будешь условия ставить?

Его телефон лежит на столе экраном вверх. Вздрагивает. Загорается.

Сообщение от «Ж.». И фотография.

Жанна у зеркала в прихожей, в халате нараспашку, и огромный тугой живот. Подпись: «Ждём тебя к ужину, папочка. Нас уже почти пятеро».

Я смотрю на этот живот, и во мне раньше меня самой просыпается акушерка. Живот уже опустился. Тридцать восемь недель, не меньше. Со дня на день.

Значит, март.

В марте Андрей подарил мне на Восьмое марта путёвку в санаторий. Одну. На две недели. «Отдохни, Наташ, ты у меня так устаёшь».

Он переворачивает телефон экраном вниз. Не торопясь.

— Ну вот, — говорит он. — Теперь ты знаешь всё.

— Уходи.

Андрей даже улыбается.

— Это квартира моей мамы, Наташ. Если кто-то отсюда и уйдёт, то точно не я. — Он встаёт, забирает телефон. — Полина у мамы. Съезди за ней. Заодно поговоришь — мама тебе по-женски объяснит, как надо.

В машине я не завожу мотор. Снег густо ложится на лобовое стекло, и я включаю дворники, просто чтобы что-то двигалось. Туда-сюда. Туда-сюда.

Раньше я плакала именно так — под дворники, чтобы никто не видел. Двадцать лет.

А сейчас не плачу. Внутри всё горит так, что слёзы, кажется, испаряются, не успев подступить.

У Тамары Павловны пахнет ванилью. Она открывает мне в фартуке, с мукой на руках — точно такая же, какой была я сама сегодня утром.

— Проходи, Наташенька. Полинка у меня в комнате, в наушниках, не трогай её пока.

На холодильнике висит детский рисунок. Кривая женщина с огромным пирогом и подпись печатными буквами: «БАБУШКА ТОМА». Ниже, другой рукой, чуть аккуратнее: «Соня, 6 лет».

— Вы знали, — говорю я.

Свекровь спокойно отряхивает руки о фартук.

— Знала. И что? Вот, наконец рисунок повесила. Теперь можно не бояться, что ты всё узнаешь.

— Вы… лицемерка, — роняю я. — Вы же на свадьбе мне говорили: «Будь ему хорошей женой, Наташенька».

— Так и была бы. — Она садится, наливает себе чаю, мне не предлагает. — Мне внуки были нужны, Наташа. Внуки. Нормальная большая семья. Андрюша у меня один, и что — род на твоей Полинке закончится? Жанночка ему троих родила, четвёртым сына носит. А ты что? Одну еле-еле. Хорошо, что он у меня мужчина, а не тряпка — сам разобрался.