Мой плед. Красно-зелёный, с кистями. Я привезла его из Суздаля и полгода потом искала по всем шкафам, а Андрей пожал плечами: наверное, оставил в машине у кого-то из сослуживцев.

— Это любимая вашего мужа, — говорит Кристина. — Мою маму зовут Жанна.

Она листает дальше, и я смотрю. Я не могу не смотреть.

Андрей в фартуке у мангала хохочет, запрокинув голову, — так, как дома не смеётся уже много лет. На плечах у него сидит девочка с бантами и держит его за уши. Рядом мальчик-подросток с удочкой, такой же нескладный и длинноногий, каким Андрей был на своих детских фотографиях.

— Соня, ей шесть. А Дане — тринадцать. Папа гордится, что у него есть наследник.

Я перестаю чувствовать пальцы на прохладном столе.

Новый год. Ёлка до потолка, Андрей в красном колпаке, и все четверо облепили его на диване. В углу снимка время: тридцать первое декабря, двадцать три часа двадцать девять минут.

Я помню этот Новый год. Вечером ему позвонили — приказ, какой уж тут Новый год. Я сама наливала ему термос. Он влетел домой за четыре минуты до курантов, румяный с мороза, и от него пахло мандаринами.

Он засмеялся и поцеловал меня.

Следующее фото — выпускной. Андрей в синем костюме, который я сама забирала из химчистки перед «совещанием в Москве». Огромный букет белых роз. Рука на плече дочери — гордая, отцовская.

А на следующем снимке эта рука лежит на талии Жанны. И на безымянном пальце блестит обручальное кольцо.

Я поднимаю глаза. Голос получается ровный — сама не понимаю, откуда он берётся.

— Зачем ты пришла?

Кристина забирает телефон.

— Затем, что пора заканчивать. Папа с вами несчастен. Давно. Это видно по нему каждый раз, когда он собирается к вам «в командировку». Его здесь ничего не держит. Нас трое. — Короткая пауза, и я вижу, что она выбирает, куда ударить, и выбирает точно. — А вы, как я посмотрю, смогли родить только одного ребёнка. И та — дочь.

Под рёбрами становится горячо и пусто, будто оттуда что-то вынули.

Две беременности, которые так и не стали детьми. Два снимка УЗИ в коробке на антресолях, которую я до сих пор не могу выбросить. Андрей тогда гладил меня по голове и шептал: «Хватит мучить себя, Наташ. Нам и втроём хорошо».

Нам. Втроём.

— Вы столько лет его держали, — спокойно продолжает Кристина. — Не давали ему жить с нами. Он всю жизнь разрывался на две семьи. Может, хотя бы сейчас отпустите?

И вот тут во мне наконец что-то поднимает голову.

— Я его не держу, — говорю я, глядя ей в глаза. — Если бы я знала о его второй семье, я бы давно спустила его с лестницы. Прямиком к вам.

Кристина молчит. Смотрит на меня внимательно, по-новому, будто перелистывает внутри какую-то страницу.

— Значит, правда не знали, — произносит она почти с интересом. — А он говорил, что знаете. Что у вас больное сердце и развода вы просто не переживёте.

Больное сердце. У меня, которая двадцать лет стоит сутками на ногах и не пропустила ни одной смены.

За стеной скрипит дверь.

— Мам? Ты с кем там?

Полина, моя дочь, выходит в коридор — босая, заспанная, в огромной папиной худи до колен. Трёт глаза, заходит на кухню и замирает на пороге.

Я вижу, как с её лица за одну секунду слетает сон. Как она бледнеет. Как пальцы вцепляются в шнурок капюшона.

— Крис? — выдыхает моя дочь. — Ты что тут делаешь?

Крис.

Не «кто это». Не «здравствуйте». Крис.

— Привет, Поль, — ровно отвечает Кристина. — Слушай, а летом ты маме опять скажешь, что едешь в спортлагерь? Или уже можно не врать?

Полина открывает рот — и молчит.

А Кристина переводит взгляд на меня и чуть усмехается. Без злости даже. С чем-то очень похожим на жалость, и от этой жалости мне хочется смахнуть со стола всё, до последней чашки.

— Мы вообще-то с вашей дочкой лучшие подруги, — говорит она, неторопливо застёгивая пальто. — Уже пять лет мы собираемся каждое лето у нас на даче. Она и поступать собирается в мой колледж. Все всё знали, Наталья Николаевна. Одна вы ничего не замечали.

Я перевожу взгляд на дочь и спрашиваю лишь одно:

— Это правда?!

Глава 3

Андрей

Сообщение я набираю, закрывшись в ванной.

«Замёрз. Соскучился. Завтра к обеду буду. Пирог же будет?»

Добавляю кота с сердечком — Наташа их любит, я прямо вижу, как она сейчас улыбается в телефон перепачканными в муке пальцами. Отправляю. Удаляю переписку. Спускаю воду — для звука, по старой привычке, хотя под дверью никто не подслушивает.

Самара. В Самаре я был один раз, лет пятнадцать назад, на сборах. Но Наташе нравится, когда у командировки есть город. Люди верят в конкретику — это я понял ещё лейтенантом.

— Пап, ты скоро? — Соня колотит в дверь ладошкой. — Мама сырники пожарила, они стынут!

— Иду, товарищ командир.

На кухне в Сормове пахнет ванилью и горячим маслом. Даня уткнулся в телефон, Соня тут же лезет ко мне на колени с листком.

— Смотри! Это бабушка Тома печёт пирог!

— Отличный пирог. Генеральский.

Она хохочет и роняет фломастер. Я наливаю себе чай, откидываюсь на спинку стула и чувствую то, что чувствую всегда в такие утра, — порядок. Всё на своих местах.

Меня часто хотят спросить — не вслух, конечно, вслух мне давно никто не задаёт неудобных вопросов, — как я всё успеваю. Отвечаю просто: так же, как командую людьми. План, дисциплина, никакой самодеятельности. Двадцать пять лет службы. Генеральские погоны в сорок четыре. Награды, которые за красивые глаза не выдают. Я своё отдал сполна — и мне положено. Если у государства ко мне претензий нет, то у кого они вообще могут быть?

«Двойная жизнь» — люди любят это выражение. Глупость. Жизнь у меня одна, и в ней всё по уставу. Одна жена — надёжный тыл. Другая — женщина, которая родила мне сына. Дети обеспечены, в обеих квартирах тепло, никто ни в чём не нуждается. Мой отец ушёл от матери, когда мне было девять, и ни копейки потом не прислал. А я не бросил никого. Так кто из нас после этого подлец?

Никаких командировок у меня почти двадцать лет нет. Я просто езжу через мост. Двадцать пять минут от одной двери до другой, если без пробок.

Две женщины сполна ублажают моё эго, и меня это устраивает.

Наташа думает, что я на учениях, на полигоне, в Москве на совещаниях. Жанна думает, что у Наташи я бываю только ради Полины — и из жалости, потому что у той больное сердце. Здесь, в Сормове, мои поездки на Белинского так и называют: «папа поехал в командировку». Кристина лет в десять придумала, и прижилось. Я сам смеялся.

Телефон вздрагивает на столе. Это пишет Полина:

«Пап. Крис была у нас. Мама всё знает».

Я перечитываю сообщение дважды. Потом ставлю чашку. Аккуратно, на блюдце, без звука. Большой палец сам находит обручальное кольцо и начинает его прокручивать.

«Молчи. Ничего не говори. Я разберусь», — пишу я дочери.

Набираю Кристину. Сброс. Ещё раз. Сброс.

— Андрюш, — говорит Жанна от плиты, не оборачиваясь. — Сырники ешь. Остынут.

И вот тут я, чёрт возьми, всё понимаю!

Потому что она не спрашивает, что случилось. Жанна, которая за девятнадцать лет научилась читать по моему затылку, когда у меня неприятности на службе, — не спрашивает.

— Даня, Соня. В комнату, — говорю я.

Даня поднимает на меня глаза, видит моё лицо и молча уводит сестру. Хороший парень. Понимает, когда отец не шутит.

Жанна выключает плиту и медленно поворачивается ко мне.

Халат на ней больше не сходится. Тугой, круглый живот упирается в край стола — тридцать восьмая неделя беременности. Она придерживает его снизу ладонью, как держат что-то очень дорогое. Или очень весомое. Сейчас я не уверен, что именно она имеет в виду, но я рад, что моя девочка беременна и у меня будет второй сын.

Всё-таки иметь двух женщин одновременно — это хлопотно, но чертовски приятно. Будь у меня желание, завёл бы третью и сделал бы ей ещё пару детей.