Наташа

Смена заканчивается в восемь, но из родительного отделения я, как всегда, выхожу в начале девятого.

В сестринской я стягиваю шапочку, вынимаю одну за другой невидимки, и волосы тяжело рассыпаются по спине.

— Николаевна, мать моя женщина, ты ещё здесь? — Оксана заглядывает в дверь, у неё леденец за щекой.

Ага, здесь.

Ночь была длинной. Трое родов, и последние — самые тяжёлые, под утро, когда молоденькая роженица вцепилась мне в руку и шептала: «Не уходите, пожалуйста, только не уходите». А я и не ушла. Я никогда не ухожу.

— С понедельника, говорят, новый заведующий будет. Какой-то жёсткий, из московского перинатального. Мать моя женщина, чует моё сердце — погоняет он нас!

— Ох, ничего себе! — удивляюсь. — Так, я убегаю домой.

— Ты это каждый раз говоришь, а потом я тебя в процедурной ловлю!

— Сегодня точно! У меня муж из командировки возвращается, — улыбаюсь.

Дома тихо и тепло. Дочь ещё спит: суббота, а в шестнадцать лет суббота до обеда священна. Я ставлю чайник и достаю из холодильника тесто, которое замесила ещё вчера перед сменой.

Андрей завтра возвращается из Самары. Значит, будет пирог с капустой. Андрей смеётся, что возвращается только ради него, а я каждый раз делаю вид, что обижаюсь, и каждый раз мне ужасно приятно. Смешно, да? Двадцать лет брака, взрослая дочь, а я жду его, как девчонка.

Андрей — генерал. Двадцать пять лет службы, и почти все двадцать лет нашего брака я живу по его графику: учения, полигоны, совещания в Москве, внезапные «Наташ, собери сумку, меня опять отправляют». Первые годы я плакала в подушку, когда он уезжал, и считала дни. А потом привыкла. Жена военного — это ведь тоже служба, только без погон.

Обминаю тесто и перепачканной в муке рукой пишу:

«Как там Самара? Замёрз?»

Ответ прилетает почти мгновенно:

«Замёрз. Соскучился. Завтра к обеду буду. Пирог же будет?»

И смешной кот с сердечком.

Я улыбаюсь экрану, на котором остаются белые отпечатки пальцев. Будет, конечно. Куда он денется, этот пирог.

Звонок в дверь раздаётся ровно через двадцать минут после того, как я пришла домой.

Три коротких, настойчивых — так звонит только соседка Людмила Аркадьевна, когда у неё опять «тонометр врёт, Натусик, глянь». Я вздыхаю и иду открывать, даже не отряхнув рук. В глазок не смотрю: он у нас заедает с весны, Андрей всё обещает поменять.

Открываю — и это не Людмила Аркадьевна.

На пороге стоит девушка. Молодая, красивая той беспечной красотой, которой не нужны ни кремы, ни сон. Длинные светлые волосы мокрые от снега. Светлое пальто.

Что-то неприятно царапает меня изнутри, но понять, что именно, я не успеваю.

Она не здоровается. Медленно жуёт жвачку и смотрит на меня. Нет, не смотрит — рассматривает. Сверху вниз, не торопясь: мои старые тапки, фартук в муке, растрёпанные волосы, лицо после бессонной ночи. Так смотрят на вещь в секонд-хенде, которую не возьмёшь даже даром. И уголок её губ ползёт вверх.

— Ну-у, — тянет она. — Так я и думала.

— Простите… вы к кому?

— К вам. — Она бесцеремонно заглядывает мне через плечо в коридор, скользит взглядом по вешалке, где висит старая куртка Андрея, и хмыкает. — Женщина, давайте без предисловий, а? У меня пара через час.

Женщина.

Мне сорок пять. Меня так называют в поликлинике и в очереди на почте, и мне всё равно. Но эта девочка произносит «женщина» так, будто сплёвывает мне под ноги.

— Я вас слушаю, — говорю я, и голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую.

— Оставьте его в покое, женщина.

Я растерянно моргаю. В голове сразу включается работа: чья-то пациентка? Жалоба? Перепутала адрес?

— Кого?

— Андрея. — Она выдувает розовый пузырь, и он лопается с мокрым щелчком прямо у моего лица. — Пусть он уже наконец будет счастлив. Вы нам только мешаете, понимаете? Нашему счастью мешаете! Сколько можно-то?

Андрея…

Мука на пальцах подсыхает и стягивает кожу. Я вдруг замечаю, что держу руки перед собой ладонями вверх — как в родзале, перед стерильными перчатками, когда ничего нельзя касаться. И не могу их опустить. Просто не могу.

Я смотрю на эту девочку — на гладкую кожу, на золотые серёжки-гвоздики, на длинные ногти цвета пыльной розы, — и в голове, как назло, крутится одно и то же, глупое, унизительное: ей же лет восемнадцать. Восемнадцать! Она всего на пару лет старше моей Полины…

Горло пересыхает, и вопрос выходит чужим, скрипучим голосом, которого я сама не узнаю:

— Вы… любовница Андрея?

Секунду она смотрит на меня, будто не расслышала. А потом смеётся. Громко, от души, запрокинув голову, на весь подъезд — так, что этажом ниже хлопает чья-то дверь. Смеётся надо мной, на пороге моего дома, через который я двадцать лет заносила сумки с продуктами для своей семьи!

— Вы что, совсем с ума сошли? — выдыхает она наконец и вытирает уголок глаза длинным ногтем. — Любовница… Господи, фу! Ну и фантазия у вас!

Смех обрывается так же резко, как начался. Она наклоняется ко мне почти вплотную, и я вижу ямочку у неё на подбородке. Маленькую, чуть левее середины.

И пол под ногами становится мягким, как тесто.

Потому что эту ямочку я вижу каждое утро уже двадцать лет. В зеркале нашей ванной. Над белой пеной для бритья.

— Я его дочь, — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — Старшая, между прочим. Нас в семье трое.

Глава 2

Наташа

Мне нужно закрыть дверь.

Это первое, что приходит в голову, — простое, как рефлекс: захлопнуть, повернуть ключ на два оборота, сесть на пол в прихожей и позвонить Андрею. Услышать его спокойный голос: «Наташ, ты чего? Какая дочь? Бред какой-то».

И он скажет это так убедительно, что я поверю. Я ведь двадцать лет ему верю.

Именно поэтому я не закрываю дверь. Я отступаю в сторону.

— Проходите.

На её лице впервые мелькает что-то похожее на удивление, но она тут же его прячет, перешагивает порог и идёт за мной на кухню, не разуваясь, оставляя на полу мокрые следы.

Мне нужно знать всё. Не от него — от неё. Пока Андрей не успел придумать для меня удобную версию!

На кухне пахнет дрожжами. Тесто лежит на столе — пышное, тёплое, для человека, который «замёрз в Самаре». Я включаю воду и смываю с рук муку. Долго, до красной кожи, потому что, пока я стою спиной, мне не нужно держать лицо.

Выключаю воду и поворачиваюсь…

Она стоит у окна, перекинув пальто через руку, — собранная, спокойная, будто пришла на собеседование, где заранее знает, что её возьмут. Жвачки больше нет. Смеха тоже.

Теперь всё всерьёз.

— Как вас зовут?

— Кристина. Кристина Андреевна, если вам так будет понятнее.

Андреевна…

— Я полтора часа ждала вас у роддома и следила за вами до дома. — Она чуть пожимает плечом. — Хотела сначала посмотреть на вас там. Понять, с кем буду разговаривать.

— Поняли?

Медленный взгляд — от моих рук до волос.

— Вполне.

Я сажусь на табуретку, потому что колени вдруг становятся ватными, и кладу ладони на стол. Стол прохладный. Это хорошо. Это, чёрт возьми, держит!

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать. В марте исполнилось.

Мне даже считать не нужно — цифры складываются сами, как схватки по секундомеру. Двадцать лет брака. Значит, в первые же два года… Когда мы ютились в съёмной однушке, когда я брала лишние дежурства, чтобы накопить на свадебное путешествие, в которое мы так и не поехали, потому что у Андрея «командировку не отменить».

Кристина достаёт телефон, проводит пальцем по экрану и кладёт его передо мной. Как козырную карту.

— Чтобы без лишних вопросов.

На экране женщина. Светлые волосы в небрежном пучке, ухоженное лицо, чуть снисходительная улыбка. Сидит на веранде, укутавшись в клетчатый плед.