Полина приезжает на своей маленькой машинке, в которой вечно что-то гремит. Моя дочь — почти акушерка: в этом месяце получает диплом, а практику проходит в нашем центре, в соседней смене. Две недели назад она впервые приняла роды сама, без меня, а потом позвонила в три часа ночи и рыдала в трубку от счастья. Руки у неё мои. Все так говорят.

Когда она выходит из машины, я машинально кричу:

— Поля, а шапка?

— Мам, июнь! — смеётся она.

— А панамка?

Полина закатывает глаза и достаёт панамку из сумки. Надевает. Для меня.

За Полиной приезжает Кристина с мужем. Кристине двадцать два. Преддипломную практику она всё-таки проходила у меня. Сама попросилась. Первые две недели я её гоняла так, что она плакала в сестринской. А на третьей она поймала тазовое предлежание раньше, чем я. И я ей сказала: «Будет из тебя акушерка». Сейчас она работает в роддоме на Автозаводе. С Полиной они созваниваются каждый день.

Оксана с Витей привозят огромный арбуз. Оксана теперь старшая акушерка второго отделения и по-прежнему кричит «мать моя женщина» на весь коридор. Эльвира приезжает в белом брючном костюме, со своей ручкой, и первым делом отбирает у Людмилы Аркадьевны банку варенья «на экспертизу». Тётя Валя, уже на пенсии, привозит пирожки с повидлом. Юра Бахтин с женой передают с Глебом-младшим мёд со своей пасеки. Глебу-младшему четырнадцать, и он хочет стать врачом.

За столом шумно. Аня переходит с рук на руки. Глеб жарит мясо и не даёт никому к мангалу подходить.

Кристина находит меня на кухне, когда я режу пирог.

— Наталья Николаевна, — говорит она тихо. Она так и не перешла на «ты», и я не настаиваю. — Можно я вам кое-что скажу? Чтобы вы от других не узнали.

Я откладываю нож.

— Мама… — Кристина мнёт край скатерти. — У неё уже три года Виталик. Шиномонтаж свой, машина. Мама на него кредит взяла, на новый бокс. Всё на себя оформила. Он говорил, что в разводе. «Потерпи, скоро всё решу».

Я замираю с ножом над пирогом.

— А на прошлой неделе у меня на смене рожала женщина. Первые роды, мальчик. — Кристина поднимает на меня глаза. — В карте в графе «муж» — Виталий Сергеевич. Он в коридоре стоял. С цветами. Меня не узнал. А я его узнала.

У меня по спине проходит холодок. Коридор. Белые хризантемы. Мужчина у окна.

— Мама ещё не знает, — шепчет Кристина. — Он у неё сегодня, в Балахне. Детям мяч купил. А я не знаю, как ей сказать, Наталья Николаевна.

Я долго смотрю на эту девочку. На ямочку, от которой меня больше не бьёт под рёбра.

— Скажи, — говорю я. — Правду. Даже если больно. Молчать хуже, Кристина. Я знаю.

Она кивает. И я понимаю, что во мне ничего не шевелится. Ни злорадства, ни жалости. Жанна сорок три года жила по одному правилу: взять своё, даже если оно чужое. Жизнь просто вернула ей её же слова. «Потерпи». И скоро на пороге окажется она сама. Как когда-то я — с шестью мешками.

Только мне тогда было к кому идти. А ей — нет.

— Даня поступил в пожарно-спасательный колледж, — продолжает Кристина. — Сам. Говорит, хочет, как дядя Юра Бахтин. Соня рисует. Андрюша в садик пошёл.

— А бабушка?

— Бабушка квартиру на Белинского продала. За долги, по суду. Там же ущерб Министерству обороны. Живёт в своей двушке. С папой. — Она запинается. — Папа сторожем работает. Полине на день рождения открытку прислал.

Квартиру на Белинского продали.

Я вдруг вспоминаю дверь. Латунную личинку. Стружку на полу. Шесть мешков.

— Там теперь молодая семья живёт, — добавляет Кристина. — С двойней. Людмила Аркадьевна говорит, они первым делом дверь поменяли. Вместе с глазком.

Я смеюсь. Громко, до слёз. Кристина смотрит на меня удивлённо и тоже начинает улыбаться.

Вечером, когда гости разъезжаются, у Ани поднимается температура. Режутся зубки. Мы едем в центр: заодно в магазин и в круглосуточную аптеку на Покровке, за гелем для дёсен. Аня капризничает, а потом видит фонтанчик у аптеки, забывает про зубы и тянет меня к нему, топая сандалиями. Я смеюсь, запрокинув голову.

Потом, уже дома, когда Аня спит, мы сидим на крыльце. Июньская ночь, тёплая, звенит комарами. Я укрыта серо-голубым пледом из Суздаля. Глеб сидит на ступеньку ниже, и я прислоняюсь спиной к его плечу.

— Видела? — вдруг спрашивает он.

— Кого?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня внимательно.

— У аптеки. На ступеньках.

Я пытаюсь вспомнить. Фонтанчик. Аня. Какие-то люди, какой-то старик с тростью.

— Нет, — говорю я честно. — Не видела. А кто там был?

Глеб молчит. Долго. А потом улыбается. Той своей улыбкой, которая начинается только в уголках глаз.

— Никто, — говорит он. — Никто, Наташа.

И накрывает мою руку на пледе своей. Переплетает пальцы.

На кухне на столе остывает недоеденный пирог с капустой. В доме спит моя младшая дочь. Моя старшая дочь сейчас на ночной смене, и я знаю, что утром она позвонит и расскажет, кого приняла.

Я вдруг вспоминаю девушку на пороге. Светлое пальто. Жвачка. Смех на весь подъезд.

«А вы, как я посмотрю, смогли родить только одного».

Я прижимаюсь щекой к плечу мужа и улыбаюсь в темноту.

Смогла.

Двоих.

И обе — мои.