Звонок в дверь раздаётся в 23:50.

Три коротких. Настойчивых.

Как в ту субботу.

Я осторожно высвобождаю руку и иду в прихожую. Смотрю в починенный глазок. Там всё видно. Чётко.

На площадке стоит Жанна. Бледная, растрёпанная, в пальто поверх домашнего халата. На руках у неё свёрток в голубом одеяле. За её спиной Кристина с сумкой.

Жанна поднимает глаза прямо на глазок, будто знает, что я смотрю.

— Наташа, — говорит она хрипло через дверь. — Открой. Пожалуйста. Он нас тоже…

И не договаривает.

Глава 13

Жанна

С ребёнком она откроет.

Без ребёнка — нет.

Я бы на её месте не открыла. А эта откроет, я её знаю. Я девятнадцать лет изучала эту женщину по рассказам Андрея, по его рубашкам, выглаженным её руками, по пирогам, которые он привозил мне в контейнерах «Наташ, я на работу возьму». Она из тех, кто подбирает на улице котят. Из тех, кто в родзале держит за руку любовницу мужа.

Кристина стоит у меня за спиной на площадке и сопит.

— Мам, это бесчеловечно. Ему четыре дня. На улице минус.

— Помолчи, — говорю я. — Ты сегодня уже наговорилась.

Я поднимаю глаза прямо на глазок. Она там, я чувствую. Стоит, смотрит. Решает.

— Наташа, — хриплю я. Хрипеть получается легко, у меня после родов и так голос сел. — Открой. Пожалуйста. Он нас тоже…

И замолкаю на полуслове. Недосказанное работает лучше. Этому меня тоже Андрей научил.

Щёлкает замок.

А ведь ещё утром у меня всё было.

Утром я лежала в платной палате Нагорного центра, с цветами на подоконнике, с сыном в кроватке, и красила ногти. Пыльная роза, мой цвет. Живот ещё болел, швы тянули, но я смотрела на своего Андрюшу-младшего и думала: всё. Четвёртый. Мальчик. Теперь-то точно разведется.

Акушерку я выбрала правильно. Как ни злись, а она своё дело сделала. Ребёнок живой, здоровый, три семьсот. Если бы что-то пошло не так — у меня была бы жалоба и генерал за спиной. Пошло так — у меня живой ребёнок. Я в любом случае была в выигрыше. Андрей потом, конечно, погорячился с министерством, но это его дело, не моё.

В 12:41 Кристина прислала сообщение: «Мама, комиссия слышала твоё голосовое. Всё. Ты довольна?»

Я перечитала раза три, прежде чем поняла.

Моё голосовое. Которое я отправила своей дочери. Своей родной дочери, которую растила одна по средам и субботам, пока её папочка изображал командировки. Она взяла его и понесла в министерство. Чужой бабе в защиту.

Предательница. Вся в отца.

В 13:34 позвонил Андрей.

Я сразу услышала стук колёс. Значит, едет. Значит, всё-таки уехал в свою Москву.

— Андрюш, котик, я не знала, что Кристина…

— Молчи, — сказал он. Так он со мной никогда не разговаривал. Девятнадцать лет — ни разу. — Ты мне всё испортила. Ты и твоя дочь. Жалоба сгорела. Полина осталась с матерью. Сазонова пообещала доложить о «связях в министерстве», и это всё будет в моём личном деле за две недели до комиссии.

— Андрюша, но я же для нас…

— Карту я заблокировал. Сиди тихо до весны. Иначе останешься на улице со всем выводком.

Выводком.

И отключился.

Я лежала и смотрела на свои свежие ногти цвета пыльной розы. Выводком. Четверо его детей, между прочим. Которых я рожала, пока его законная клуша бегала по ночным сменам.

Выписалась я сама, под расписку, в пятом часу. Дежурная врач, молоденькая совсем, пыталась меня отговаривать, но я умею смотреть так, что отговаривать перестают.

Заведующий, этот Марков, мимо меня прошёл в коридоре и даже головы не повернул. Как будто я пустое место. Ну и пусть. Мне с ним детей не крестить.

Домой в Сормово я приехала на такси, с сыном на руках, со швами, от которых при каждой кочке темнело в глазах. А у подъезда стояла Тамара Павловна.

С ключами. Со связкой моих ключей, которые я столько лет считала своими.

— Жанночка, — сказала она ласково, почти как всегда. — Андрюша мне звонил. Ты не нервничай, тебе вредно. Но ты имей в виду: квартира моя. Если начнёшь устраивать истерики, звонить куда не надо, адвокатов искать — я её продам. И поедешь ты со своими детьми к маме в Балахну.

Мои дети. Ещё неделю назад они были её «внучата».

— Тамара Павловна, это же ваши внуки…

— Внуки у меня от сына, — отрезала старуха. — А ты им мать. Вот и думай, как себя вести.

И отдала мне ключи. Мои ключи. Как одолжение.

Дома пахло подгоревшими макаронами. Даня сидел в комнате с отцовским старым планшетом, Соня рисовала на обоях фломастером, и я на неё даже не наорала, у меня сил не было.

— Мам, смотри, у папы новые фотки, — Даня развернул ко мне экран. — Это его новая квартира в Москве?

Старый планшет. Андрей отдал его Дане года три назад и забыл отвязать от своего облака. Я знала. Я всегда знала и иногда туда поглядывала. Там ничего интересного не было. До сегодняшнего дня.

Светлая квартира. Большая комната с окнами в пол. Кровать с серым покрывалом. На покрывале женская рука с тонким кольцом, а рядом на тумбочке — фуражка Андрея.

Я забрала планшет у сына и ушла в ванную.

Её зовут Ангелина. Двадцать семь лет. Длинные тёмные волосы, зубы как на рекламе. Переписке было полгода.

«Андрей Викторович, я всё понимаю, у вас больная жена и вы практически в разводе, я готова ждать».

Больная жена.

Он и ей рассказывал про больную жену.

Я сидела на краю ванны и листала. Он писал этой девице то же, что писал мне. Слово в слово. «Потерпи». «Скоро всё решу». «Ты — единственная, с кем я живу, а не существую». Эту фразу он мне сказал девятнадцать лет назад, в машине, у диспетчерской. Я её потом на открытке для него написала.

Он её скопировал. Как шаблон. Как рапорт.

Жалко мне себя стало до слёз. Девятнадцать лет. Лучшие годы. Четверо детей, растяжки, живот, который уже никогда не будет прежним. А он в это время готовил в Москве большую комнату. «Большая — наша».

Кристина вернулась в девятом часу. Вошла, не разуваясь, и рассказала про вокзал. Про то, как Полина осталась на платформе. Про «мать не проблема».

— Он и про тебя так говорил? — спросила она.

Я не ответила.

— Мам, — Кристина смотрела на меня, как никогда раньше не смотрела. — Ты ведь её специально выбрала. Наталью Николаевну. Ты хотела, чтобы у неё случилась беда. С твоим же ребёнком.

— Не говори ерунды. Я хотела лучшую акушерку.

— Ты сказала «вышвырнет». Я слышала.

Я отвернулась к окну.

И тогда я поняла одну простую вещь. Одна я его не свалю. Кто я? Никто. Сожительница. Мать внебрачных детей. Квартира на свекрови, карта заблокирована, работы нет. Любой суд, любая прокуратура посмотрит на меня и скажет: брошенная любовница мстит.

А вот законная жена — другое дело. Законная жена двадцать лет. Со своим наследством, вбуханным в мою квартиру, — да, я знала про эти деньги, Андрей однажды проговорился, смеясь: «Наташкины кстовские на твою кухню пошли». С документами. С адвокатом. С репутацией честной дуры.

Вот её он боится.

Значит, её надо использовать.

— Даня, — крикнула я. — Посидишь с Соней. Мы с Кристиной ненадолго.

— Мам, ему четыре дня, — сказала Кристина, когда я завернула сына в голубое одеяло.

— С ребёнком она откроет, — ответила я.

Она открыла.

Стоит в дверях в растянутой футболке, в каких-то вытертых домашних штанах, с распущенными волосами, опухшая, без грамма косметики. И вот ради этого он двадцать лет не мог уйти? Вот ради этой усталой тётки в сорок пять лет?

Я делаю шаг через порог, и швы простреливают так, что колени подгибаются.

Она подхватывает меня под локоть.

Сразу. Не раздумывая. Крепко, профессионально, одной рукой под локоть, другой под спину, как, наверное, двадцать лет подхватывает своих рожениц.

И меня обжигает. Нет, не стыдом. Злостью. Я пришла сюда сильной. А она меня держит, как беспомощную.

— Садись, — говорит она и ведёт меня на кухню. Тихо: — Не разбуди Полину.