Вечером с незнакомого номера приходит одно слово: «Довольна?»

Жанна.

Я нажимаю «удалить». Без ответа.

Двадцать восьмого декабря местный канал показывает сюжет «Награда ищет героя». Бахтин в пожарной части, Рябов по видеосвязи из Кирова, скан госпитального журнала. Командование округа направило представление к ордену Мужества на старшего лейтенанта медслужбы запаса Маркова.

Журналистка ловит Глеба у роддома и суёт ему микрофон.

— Ребята живы, — говорит он в камеру. — Это главное. Извините, у меня роды.

И уходит.

Оксана звонит мне так громко, что я отодвигаю трубку:

— Николаевна! Мать моя женщина! Это наш!

А я сижу перед телевизором, кручу на пальце новое кольцо и реву. Хорошими слезами.

Глава 20

Наташа

Новый год мы встречаем у Людмилы Аркадьевны.

Глеб дежурит до одиннадцати и приходит в 23:30, прямо со смены, со снегом на плечах и с огромным пакетом мандаринов. Пакет рвётся на пороге, и мандарины катятся по лестничной площадке.

Я смеюсь до слёз. Несколько лет назад, в новогоднюю ночь, Андрей влетел домой за четыре минуты до курантов, пахнущий мандаринами. «Тревога, котельная». А этот человек пришёл с мандаринами в дверь. Честно. Со смены.

Под бой курантов Глеб берёт меня под столом за руку. Людмила Аркадьевна, конечно, всё видит и объявляет на всю кухню:

— Ну наконец-то! А то я уж думала, мне обоим двойки ставить!

В феврале Семенихина снимают с должности главврача. По итогам той самой проверки, которую затеяла Сазонова после слов Андрея про «своих людей в министерстве». В марте главврачом назначают Глеба. На первой же планёрке он встаёт и говорит ровным голосом:

— Чтобы не было шёпота по коридорам. Мы с Натальей Николаевной женимся. На работе это ничего не меняет. Вопросы есть?

Тётя Валя в углу первой хлопает в ладоши.

В апреле Андрея судят.

Я не хожу. Приговор мы видим случайно, в вечерних новостях: Лиза включила в ординаторской телевизор, чтобы узнать погоду.

Зал суда. Стеклянная клетка. В ней мужчина в сером свитере, коротко остриженный, совсем седой. Он держится рукой за стекло, потому что левая нога его уже не держит.

Я не сразу его узнаю.

«…признать виновным в мошенничестве в особо крупном размере и подкупе свидетеля… четыре года лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима… лишить воинского звания генерал-майор… лишить государственной награды — ордена Мужества… взыскать в пользу Министерства обороны…»

Камера скользит по залу. В первом ряду Тамара Павловна. Она больше не держит спину. Сидит, согнувшись пополам, закрыв лицо руками.

А в последнем ряду Жанна. С новой причёской и нарощенными ресницами. Смотрит на клетку и поправляет волосы.

Её саму за донос на меня судили ещё в марте. Отделалась штрафом: четверо детей на руках, да и против Андрея она дала показания.

Андрея выводят. Конвоир берёт его под локоть, и он идёт, припадая на левую ногу, мимо матери. Не поднимая головы.

Лиза выключает телевизор.

А я сижу и жду, когда во мне поднимется торжество. Двадцать лет лжи. Мои нерождённые дети, вынесенные на комиссию. Мешки на лестнице. Я жду, что сейчас мне станет сладко.

Сладко не становится. Становится спокойно. Как после очень долгих, очень тяжёлых родов, когда ребёнок наконец закричал и можно снять перчатки. Всё. Каждый получил своё. И мне больше не нужно ни на кого смотреть через глазок.

— Лишили ордена, — шепчет Оксана. — Мать моя женщина. Лишили.

Глеб стоит у окна спиной к нам. Я подхожу и встаю рядом.

— Двадцать два года, — говорит он тихо. — Двадцать два года этот орден висел не на той груди.

Через месяц, в мае, в Доме офицеров Глебу вручают его собственный.

Когда называют фамилию Маркова, первым встаёт Юра Бахтин. За ним Серёга Рябов, прилетевший из Кирова. За ними весь зал. А одиннадцатилетний Глеб Бахтин громко спрашивает маму: «Это тот, в честь кого меня назвали?» И зал смеётся сквозь слёзы.

Глеб говорит одну фразу:

— Я опоздал на двадцать лет. Но ребята выжили. Это главное.

И уходит со сцены прямо ко мне.

Расписываемся мы в начале июня. Тихо, без платья и лимузинов. Эльвира — свидетельница, со своей неизменной ручкой. Людмила Аркадьевна плачет в кружевной платок и командует фотографом. Полина держит мой букет.

А через неделю у Полины выпускной.

Она выходит на сцену в светло-голубом платье, с медалью на ленте. Такая взрослая, что у меня течёт тушь. В сентябре она идёт в медицинский колледж. Сама выбрала. «Хочу как ты, мам».

Когда мы выходим на школьный двор, за оградой у тополей я вижу маленькую пожилую женщину с пакетом в руках. Постаревшую лет на десять.

Тамара Павловна.

— Иди, — говорю я Полине. — Если хочешь.

Полина идёт к калитке. Бабушка протягивает ей пакет, что-то говорит. Полина позволяет себя обнять, на одну секунду, и возвращается к нам.

— Папа в колонии под Дзержинском, — говорит она ровно. — Просил передать поздравление. Бабушка ездит к нему одна. Больше никто.

Под Дзержинском. В двадцати километрах от того самого склада.

— Мам, Глеб, пойдёмте фотографироваться, — Полина отворачивается от ограды. — Там Крис пришла, я её позвала.

У крыльца стоит Кристина с ромашками. Сёстры обнимаются. Кристина говорит мне тихое «здравствуйте», и мне уже совсем не больно.

Когда я оборачиваюсь, за тополями никого нет.

В июле мы переезжаем.

Глеб купил участок в Зелёном городе, двенадцать соток у соснового бора, в двадцати минутах от роддома.

Пока строится дом, мы снимаем трёшку в двух остановках от работы, а на деньги от маминой квартиры я купила однушку, чтобы её сдавать, и оформила её на дочь.

Разбирать чёрные мешки с Белинского я берусь только в последний вечер в Галиной квартире. На дне последнего, между полотенцами, лежит магнитик «Самара».

Двадцать лет он висел у меня на холодильнике. И каждый раз я думала, как мой муж там мёрзнет.

Я смеюсь и бросаю его в мусорное ведро.

Людмила Аркадьевна снимает очки и строго говорит:

— Натусик. Каждое воскресенье ко мне обедать.

— Договорились!

Вечером в новой квартире Глеб вешает полку, Полина спорит с ним о цвете занавесок, а я замешиваю тесто. Пирог с капустой. Первый раз с той субботы в ноябре.

Глава 21

Три года спустя

Андрей

Смена кончается в восемь утра.

Я сдаю ключи сменщику, двадцатитрёхлетнему парню с серьгой в ухе, который называет меня «дед». Расписываюсь в журнале. Снимаю чёрную куртку с нашивкой «Охрана» и вешаю в шкафчик.

Форма. Опять форма. Только нашивка чужая, и ни одной звезды.

Ночной сторож на складе стройматериалов в Сормове. Двенадцать часов в будке у шлагбаума, с обогревателем и чайником. Проверять накладные у фур и обходить территорию каждые два часа. С моей ногой обход занимает сорок минут.

Больше никуда не взяли. С судимостью по мошенничеству, без звания, в пятьдесят лет, с тростью. Я ходил по кадровым агентствам два месяца. На меня смотрели, как на прокажённого. Одна девица в очках так и сказала, не поднимая глаз от компьютера: «Андрей Викторович, вы же понимаете. Кто вас возьмёт?»

Склад взял. Хозяин — бывший прапорщик. Посмотрел на меня, хмыкнул и сказал: «Генерал, значит. Ну-ну. Шлагбаум поднимать умеешь?»

До дома я еду на двух автобусах. Выхожу в Верхних Печёрах, иду к матери.

К матери. Больше мне идти некуда.

Я вышел по УДО в марте. Отсидел три года и три месяца, считая СИЗО. В колонии под Дзержинском, в двадцати километрах от того самого склада. Там это знали. Там всё знают. Меня звали «Орденоносец». С первой недели. И смеялись.

Ко мне за три года приезжала одна мать. Каждый месяц. С сумками, на электричке, на своих семидесятилетних ногах. Больше никто. Ни разу.

Мать открывает дверь, ещё в халате.