— И ты…

— Я дал показания. Против своих. Суд признал вину анестезиолога. Девчонку оправдали. — Он пожимает плечами. — А мне потом в Москве ни одна клиника не перезвонила. Вот и Нижний.

Я смотрю на его профиль в свете фонарей. На седую щетину. На руку со шрамом на руле.

— Ты не жалеешь?

— Один раз я молчал, — говорит он, не поворачиваясь. — Двадцать лет жалел. Второй раз не молчал. Не жалею ни дня.

Один раз молчал. Я вспоминаю лестничную площадку. Андрея, вцепившегося в перила. «Мы служили вместе. Давно».

И вдруг понимаю, что спрашивать сейчас не буду. Он скажет. Когда будет нужно. Этот человек дважды в жизни выбирал правду, когда было проще промолчать. А мой муж за двадцать лет не выбрал её ни разу.

Я не замечаю, как засыпаю.

Просыпаюсь от того, что затекла шея. Машина стоит у моего подъезда, мотор тихо работает. А моя щека лежит у Глеба на плече. На колючем шерстяном свитере, который пахнет морозом и чем-то горьковатым, древесным.

Я не шевелюсь.

Мне стыдно. Мне сорок пять лет, я только что уснула на плече у своего начальника, как девчонка на школьной дискотеке. Надо немедленно поднять голову, извиниться, выйти из машины.

Я не шевелюсь ещё минуту. Притворяюсь спящей. И слушаю, как ровно и медленно он дышит. Он тоже не шевелится. Сидит так, будто может просидеть до утра.

— Сколько я спала? — спрашиваю я наконец, не открывая глаз.

— Сорок минут.

— И ты всё это время…

— Сидел.

Я поднимаю голову. Щека горит. Он смотрит на меня в полумраке салона, и я не могу понять, что в этом взгляде, но мне вдруг совершенно нечем дышать.

— Иди домой, Наташа, — говорит он тихо. — Полина ждёт.

Полина. Да. Полина.

Я выхожу из машины на ватных ногах. Уже у подъезда звонит телефон. Незнакомый номер.

— Воронцова Наталья Николаевна? — Мужской голос, сухой, казённый. — Военный следственный отдел, старший следователь Колесников. В отношении вашего супруга, генерал-майора Воронцова, проводится проверка по заявлению о незадекларированном имуществе. — Шелест бумаг. — В заявлении указано, что вы лично участвовали в финансовых операциях по приобретению квартир. Вам необходимо явиться для дачи объяснений в среду, в десять часов. Паспорт при себе.

Я стою под фонарём, и снег падает мне на лицо.

«Ты пожалеешь. Ты ещё пожалеешь, что не согласилась».

Глава 15

Наташа

— Мам, ты кашу посолила.

— Посолила.

— Два раза. — Полина отодвигает тарелку и смотрит на меня поверх кружки. — Я видела. Ты сначала посолила, потом постояла, посмотрела в окно и посолила опять.

Я молча забираю тарелку и вываливаю кашу в ведро. Руки делают, голова где-то далеко. В среду, в десять часов. Паспорт при себе.

— Мам. — Полина не уходит. — Если ты опять что-то от меня скрываешь, я тоже начну. Честно. Мы так уже жили. Мне не понравилось.

Я поворачиваюсь к ней. Шестнадцать лет. Худи, шапка с помпоном на коленях, круги под глазами. И взгляд, который я знаю. Мой взгляд. Так я смотрела на маму, когда она говорила «всё хорошо» с красными глазами.

Хватит. В этой семье больше никто не будет делать вид.

— Меня вызывает следователь, — говорю я. — Завтра. Жанна написала заявление в прокуратуру на твоего отца. И вписала туда меня. Будто я знала про квартиры и помогала их покупать.

Полина долго молчит. Потом ставит кружку.

— Я пойду с тобой.

— Не пойдёшь. У тебя химия.

— Мам!

— Поля. — Я сажусь напротив. — Я пойду туда и скажу правду. Больше мне нечего там делать. А ты пойдёшь на химию. Потому что жизнь не должна останавливаться каждый раз, когда кто-то из них делает гадость.

Она кивает, натягивает шапку до бровей и уже в дверях говорит:

— Если что-то пойдёт не так — ты мне звонишь. Первой. Не бабушке, не Глебу. Мне.

Дверь хлопает.

А я стою посреди чужой кухни и понимаю, что моя дочь только что меня защитила.

Эльвира звонит, когда я паркуюсь у роддома.

— Клиентка моя золотая, слушайте внимательно. Вы свидетель. Пока никто не доказал обратного — вы свидетель. Говорите правду, только правду, и ничего кроме неё. Это ваш щит. — Щелчок ручки. — Но текст заявления мне нужен. Я вслепую не играю.

— Где я его возьму?

— Не знаю, дорогая моя. Думайте.

Думать мне некогда. В приёмном девушка.

Молодая. Худенькая, с обкусанными ногтями, в огромной мужской куртке поверх пижамы. Схватки каждые четыре минуты. А рядом, вцепившись ей в локоть, мать в пальто нараспашку.

— Опозорила! — шипит она на весь коридор. — Всю семью опозорила, рожает без брака! Что я отцу скажу? Что соседи скажут?

Девушка сжимается под её рукой так, будто её сейчас ударят.

Я подхожу и отцепляю пальцы матери от локтя дочери. По одному. Спокойно.

— Женщина, — говорю я. — Ваша дочь сейчас рожает. Соседи подождут.

— Да вы кто такая…

— Старшая акушерка. Выйдите, пожалуйста. — Я разворачиваю её за плечо к двери. — Когда родится ваш внук, я вас позову. А пока здесь нужны не крики, а ваша дочь.

Мать открывает рот и закрывает. И уходит.

И я вспоминаю, как неделю назад так же, без крика, прошла мимо Андрея в этом коридоре.

Девушка рожает через три часа. Маленький мальчик, два девятьсот. Она держит его на руках, ревёт и шепчет мне: «Спасибо, спасибо, простите, что я кричала». Я глажу её по мокрым волосам.

Никто не должен рожать под «опозорила». Никто.

В ординаторской пахнет чаем и хлоркой. Глеб пишет что-то в истории, я заполняю журнал. После вчерашнего вечера в машине я не знаю, куда девать глаза, когда он рядом, и смотрю в журнал так, будто там что-то очень важное.

У него на столе вздрагивает телефон.

Я не хочу смотреть. Правда. Но экран загорается прямо у меня под рукой, и я вижу: «Бахтин Юрий».

Глеб бросает взгляд на экран. И я вижу, как у него меняется лицо. Будто кто-то дёрнул за ниточку, и всё внутри натянулось. Он берёт телефон и выходит в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Его нет десять минут. Я, взрослая женщина, сижу и считаю эти минуты.

Когда он возвращается, лицо у него серое и жёсткое. Такого я не видела даже на комиссии, когда Андрей поливал его грязью.

— Кто? — спрашиваю я.

— Старый знакомый.

И садится писать дальше. Ручка скрипит по бумаге так, что мне кажется, он сейчас её проткнёт.

Я больше не спрашиваю. Но внутри шевелится что-то тревожное.

В обед Оксана заглядывает в ординаторскую и делает большие глаза.

— Николаевна. Там это… на посту. К тебе.

У поста стоит Кристина.

В светлом пальто. С распущенными волосами. Бледная, без косметики. Наверное, так же она стояла у забора роддома в ту субботу. Только тогда я её не заметила.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна.

— Здравствуй. Что-то с Полиной?

— Нет. — Она мотает головой. — Нет, с Полей всё хорошо. Я… можно на минутку? Не здесь.

Мы отходим к окну в конце коридора. Кристина достаёт телефон, долго ищет что-то в галерее. Руки у неё дрожат.

— Я в ту ночь, после вас, сидела в такси рядом с мамой, когда она это писала. — Она протягивает мне телефон. — Я через плечо сфотографировала. Она не заметила.

На экране — размытое фото чужого экрана. Сайт военной прокуратуры. Текст заявления. Ипотека, декларации, Ангелина.

И абзац.

«Законная супруга генерал-майора Воронцова, Воронцова Наталья Николаевна, была полностью осведомлена о приобретении указанного имущества и лично участвовала в финансовых операциях…»

Я читаю в доносе своё имя, полностью, с отчеством, — и перестаю чувствовать нижнюю губу.

Совсем. Как после укола у стоматолога. Трогаю её пальцем — будто чужая.

Я её сына на руки принимала. Я держала её за руку, когда она кричала «спаси его». Я поправила ему чепчик у себя на кухне в первом часу ночи.

А она в это время уже знала, что напишет.

— Я решила вас предупредить.