Я никогда не чувствовал ничего с такой интенсивностью. За пятьсот лет существования.

Это и есть любовь?

Я читал о любви. Сотни книг на нескольких языках, и в каждой описывалось именно это. Поклонение. Потребность поставить одного человека выше всего остального. Готовность принести в жертву что угодно ради этого единственного существа. Я всегда думал, что эти книги описывают человеческий опыт, который я могу изучать, но никогда не пойму. Теперь я понимаю, и это понимание страшнее, чем всё, что могли подбросить нам эти проклятые пещеры.

Джесса не чувствует того же. Она, возможно, открыта к физической стороне, достаточно любопытна, чтобы исследовать, каково это — прикасаться ко мне, но это не одно и то же. Мне нужно больше, чем её любопытство. Больше, чем её тело. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так же, как я смотрю на неё. Это желание растёт внутри, пока не становится громче моих заповедей, правдивее законов, которые Да Винчи выгравировал на моём ядре.

Коридор сужается, когда мы спускаемся глубже, и я прижимаю крылья плотнее к спине. Каменные стены смыкаются, скрежеща по моим плечам, и мне приходится поворачиваться боком, протискиваясь через участки, где я едва прохожу. Джесса проскальзывает легко — её маленькое тело на этот раз преимущество — и она несколько раз оглядывается, проверяя, иду ли я. Иду. Я всегда буду идти следом за ней.

Коридор без предупреждения выводит нас в массивную камеру, и перемена масштаба ошеломляет. Перед нами раскинулся узкий каменный мост через пропасть, настолько глубокую, что дно теряется во тьме. Далеко внизу слышен шум подземной реки, эхом отдающийся в огромном пространстве. Сам мост — древняя средневековая конструкция, едва шириной в одного человека. Я вижу провалы там, где камни выпали, оставляя пустоту.

Джесса останавливается у края, глядя в бездну, затем поворачивается ко мне.

— Это Мост, — говорит она, и я замечаю, что её голос осторожен и выверен — как будто мы не слышали только что самые грязные фантазии друг друга. — Камни выглядят прочными, но некоторые из них спроектированы так, чтобы рухнуть под весом. Невозможно понять, какие удержат, а какие нет, пока не наступишь на них.

— Сколько там провалов? — спрашиваю я.

Она считает, указывая пальцем:

— Как минимум шесть. Это те места, где люди падали. — Она делает паузу. — Некоторые из целых камней тоже могут быть ловушками.

Она отходит от края и осматривает камеру, наклонив голову, чтобы изучить потолок. Он уходит в темноту на сотни метров вверх. Никаких выступов, никаких карнизов, никаких обходных путей. Она смотрит на стены по обе стороны от пропасти. Сплошная скала, отвесные обрывы. Затем её глаза перемещаются на мои крылья и задерживаются там на секунду, прежде чем она отворачивается и молчит.

Я знаю, о чём она думает. Она права. Для меня это даже не настоящее испытание. Я мог бы перенести нас обоих через пропасть за считанные минуты, и никакой предательский камень не имел бы значения. Но она не попросит. После Спирали, после всего, что было сказано и выставлено напоказ между нами, она не попросит меня взять её на руки. Она предпочтёт рискнуть мостом.

И я должен позволить ей это. Если я прикоснусь к ней сейчас, прижму к груди, почувствую её тепло и биение сердца — я не смогу сдержаться. Больше нет. Зная то, что я знаю. Искусственные души тоже можно потерять, и моя висит на волоске, таком тонком, что я чувствую, как он рвётся с каждым её вдохом рядом. Если я обниму её, а она обнимет меня в ответ, никто из нас не остановится до того, как случится нечто запретное.

Я делаю шаг к ней — достаточно близко, чтобы ей пришлось запрокинуть голову. Она не отходит.

— Я перенесу нас через бездну, — говорю я. — Нам не обязательно ступать на мост.

— Ты уверен? — Она вглядывается в моё лицо. — Я не хочу, чтобы ты делал то, что доставляет тебе дискомфорт.

Я смеюсь, но в этом смехе нет веселья.

— Ты слишком заботлива по отношению к простой машине.

Её выражение лица меняется. Обеспокоенность исчезает, её сменяет хмурый взгляд.

— Кажется, мы уже решили, что ты не машина, Кастиен. Мне не нравится слышать, как ты так говоришь о себе.

Моё Эфирное Ядро пульсирует от её слов. Благоговение, которое я должен хранить для Бога и святых, переполняет меня — и направлено оно на неё. Она — вся из манящей плоти и нежной кожи. Я хочу её всю.

— Я буду вести себя хорошо, обещаю, — говорит она. — И ты ведь можешь сделать это быстро, да? Просто перенеси нас, и всё. Нам не нужно об этом говорить или даже думать.

Это ранит. Я предпочел бы, чтобы Джесса думала обо мне, о нас, о том невозможном чувстве, что висит между нами, когда мы рядом. Но она права. Так лучше. Мы не можем быть ничем большим, чем мы есть.

— Держись за меня, — говорю я и наклоняюсь, подхватывая её, прежде чем кто-либо из нас успеет передумать.

Она обвивает руками мою шею и прижимается боком к моей груди. Она идеально помещается в моих руках. Словно моё тело было создано именно с этой целью: носить её, держать её, беречь её — близко, моей.

Я расправляю крылья и взлетаю.

Перелёт занимает меньше двух минут. Бездна под нами становится глубже, рёв реки — тише, а разрушенный мост превращается в тонкую линию. Я прижимаю её крепче, чем необходимо, и она не жалуется. Воздух глубоко под землёй холодный, и она жмётся ближе к моему теплу, её пальцы сжимают затылок, где скрыт порт в основании черепа. Её рука так близко к одной из самых уязвимых моих точек, но я не отстраняюсь. Я не хочу этого.

Я приземляюсь на другой стороне.

Я не отпускаю её.

Она не просит меня об этом.

Я смотрю вниз на неё, на своих руках, а она уже смотрит на меня. Её губы приоткрыты, дыхание частое, а лицо повёрнуто к моему под углом, который означает только одно. Она выглядит так, словно собирается меня поцеловать, и несколько секунд я стою неподвижно, держа её, ожидая, желая этого больше всего на свете.

Джесса не целует меня. Вместо этого она шевелится, соскальзывая вниз, и трение её тела о мой скрытый пах с эрекцией оказывается невыносимым. Я немедленно опускаю её, и она делает шаг назад, увеличивая дистанцию.

Она прочищает горло.

Я киваю.

— Ну, — говорит она. — Думаю, продолжим.

— Да, — отвечаю я. — После тебя.

Напряжение такое, что хоть ножом режь. О Господи, я начинаю мыслить клишированно. Что этот мужчина со мной делает? Нет, не мужчина… Мне нужно постоянно напоминать себе. Ангел. Серафим. Сделан из стали. Робот, который на самом деле никакой не робот, потому что звучит куда человечнее, чем большинство реальных мужчин, которых я встречала.

Мы идём по очередному туннелю минут двадцать, когда проход выводит нас в такое место, что я останавливаюсь как вкопанная. Челюсть сама собой падает вниз.

— Какого чёрта?

Я поворачиваюсь к Кастиену и начинаю прыгать на месте, как полная маньячка, смеясь так сильно, что едва могу дышать. Он смотрит на меня так, будто я окончательно сошла с ума.

— Что это? — в его голосе слышны нотки растерянности. — Это иллюзия? У нас галлюцинации? В воздухе что-то есть? Какой-то ядовитый газ заставляет меня видеть то, чего нет?

Я всё ещё смеюсь, но мне удаётся взять себя в руки настолько, чтобы заговорить.

— Комната настоящая, Кастиен. Совершенно настоящая.

И это правда. Мы стоим в дверях средневековой спальни, которая выглядит так, будто её украсили буквально вчера. На стенах висят дорогие гобелены, а в центре комнаты доминирует массивная кровать с балдахином, укомплектованная толстым матрасом, подушками и одеялами, которые выглядят идеально чистыми. У стены стоит деревянный стол с двумя стульями. Как только мы вошли, канделябры зажглись сами собой, залив всё вокруг мягким жёлтым светом. У изножья кровати стоит деревянный сундук.

— Я читала об этом, — говорю я ему, бросая рюкзак. — Это значит, мы близко. Сейф прямо за этой комнатой.