Перо парит в воздухе, окунается в чернильницу, а затем прижимается кончиком к пергаменту. Мои глаза расширяются, когда оно начинает писать само по себе. На данном этапе магия не должна меня удивлять. Я только что спала в идеально сохранившейся средневековой спальне и ела еду, которой уже несколько веков. Честно говоря, мне не терпится покончить со всем этим и вернуться в реальный мир.

Перо заканчивает писать и падает рядом с пергаментом. Я наклоняюсь вперёд и читаю слова вслух.

Зачем ты ищешь богатство?

Я поднимаю взгляд на Кастиена и вижу, что он полностью сосредоточен на мне, готовый вмешаться, если потребуется.

— Что ж, это лёгкий вопрос, — говорю я.

— Не относись к этому легкомысленно, — отвечает он. — Когда я исповедуюсь, запущенная программа заставляет меня копать глубоко. Она не позволяет мне лгать, даже самому себе.

— Конечно. Звучит просто, но, может, это не так. Дай подумать.

Я поворачиваюсь обратно к алтарю и смотрю на вопрос. Зачем я ищу богатство? Очевидные ответы выстраиваются в моём сознании в аккуратный список. Я ищу его, чтобы мы с мамой больше не были бедными. Чтобы выплатить долг за колледж, который меня душит, погасить кредит, взятый на оплату услуг АБМ, чтобы я могла открыть практику, о которой мечтала. Я могла бы ответить любой из этих причин, и это было бы правдой.

Но это не было бы истиной.

Я ёрзаю на коленопреклонённой платформе, перенося вес. Колени уже болят. Мне нужно думать серьёзнее. Магия этого места не примет поверхностную чушь. Если протокол исповеди Кастиена заставляет его копать глубоко, значит, и меня это заставит сделать то же самое.

Зачем я на самом деле ищу богатство? Чтобы быть богатой и навсегда перестать беспокоиться о деньгах. Я могла бы купить дом, может, два. Один для себя, другой для мамы, чтобы ей больше не пришлось жить в той тесной квартире. Я могла бы использовать состояние Холлоуэев, чтобы восстановить родовое богатство, которое мои предки растратили за века глупости и коррупции.

Всё это правда. Каждая из этих вещей — то, чего я хочу.

Но хотеть чего-то — это не то же самое, что искать этого. Когда ты стремишься к чему-то так сильно, когда рискуешь ради этого жизнью, всегда есть нечто более глубокое. Я знаю это по своему обучению. Я годами изучала человеческую мотивацию. Когда кто-то делает что-то действительно трудное, что может его убить, это потому, что он хочет что-то доказать. Кому-то другому или самому себе.

Я впиваюсь ногтями в бёдра, заземляясь в физических ощущениях. Мне нужно применить собственные методы к самой себе, содрать слои и добраться до мотивации в самой сердцевине, скрытой под всеми практическими причинами.

Что мне нужно доказать? И кому?

Ответы начинают приходить, и они не из приятных.

Я думаю обо всех людях в своей жизни, которые говорили мне сдаться. Мой куратор в колледже, который сказал, что психология — благородная сфера, но мне стоит рассмотреть что-то более прибыльное. Мой бывший парень, который сказал, что я трачу время впустую, пытаясь помочь людям, которые не хотят помощи. Наши и без того натянутые отношения после этого долго не продержались. Члены семьи, которые шептали, что мне стоит оставить сейф в покое, что я умру или стану калекой, как и все те, кто был до меня. И моя мама, которая так много раз умоляла меня сдаться, что я сбилась со счета.

Люди, которым я была небезразлична. Люди, которые хотели, чтобы я была в безопасности, оставалась благоразумной, умерила свои ожидания и смирилась с обычной жизнью. Я ненавидела ту, кем была рядом с ними. Я ненавидела человека, которым они хотели меня видеть. Кого-то поменьше, кто принимает ограничения и не высовывается. Того, кто играет наверняка и никогда не тянется к чему-то необыкновенному.

Я потеряла из-за этого друзей. Настоящих друзей и людей, которые мне искренне нравились. Но я не могла оставаться на их орбите, потому что быть рядом с ними означало уменьшать себя, чтобы вписаться в их видение того, что возможно. Они хотели, чтобы я была реалисткой, перестала говорить об открытии собственной практики и перестала зацикливаться на семейном сейфе, который убил людей получше меня.

Они хотели, чтобы я сдалась.

А я не могла. Я бы не стала.

Вот в чём суть на самом деле. Речь не о деньгах, хотя деньги изменят всё. Речь не о доме, практике или выплате долгов. Это просто побочные продукты.

Речь о том, чтобы доказать: я была права, отказываясь становиться меньше. Права, продолжая тянуться, веря, что могу сделать то, что, по словам всех остальных, невозможно.

Я снова смотрю на Кастиена и прикусываю губу.

— Кажется, я знаю ответ. Но на всякий случай будь готов поймать меня.

Он кивает.

Я поворачиваюсь обратно к алтарю. Мои пальцы впиваются в ткань брюк, пока я смотрю на мерцающие свечи.

— Я ищу богатство, чтобы доказать себе и тем, кто во мне сомневался, что я чего-то стою.

Я зажмуриваюсь и жду, что пол провалится подо мной.

Ничего не происходит.

Я тяжело выдыхаю, и всё моё тело начинает дрожать. Я правда думала, что ошиблась.

Рука Кастиена ложится мне на плечо. Он мягко сжимает его.

— Ты справилась.

Он пытается меня успокоить, и это работает. Дрожь немного утихает.

— Да, ты прав. Ладно. Я могу это сделать.

Я делаю вдох и заставляю плечи расслабиться.

Перо снова поднимается в воздух. Оно окунается в чернильницу и начинает писать второй вопрос, и я наблюдаю, как на пергаменте появляются слова.

Чего ты боишься в самой себе?

— О, да ладно, — стону я.

Этот вопрос гораздо сложнее первого. Он прорезает до самых костей.

Кастиен убирает руку с моего плеча, и я сразу чувствую нехватку этого контакта. Я смотрю на него, но его лицо, конечно же, нечитаемо.

— Чтобы ответить на такой вопрос, нужны годы терапии, — говорю я. — И даже тогда… — я растираю лицо обеими руками. — Блядь. Кастиен, кажется, это всё.

— Я верю в тебя, — говорит он. — Не торопись.

Я запускаю пальцы в волосы и слегка тяну, используя боль, чтобы сосредоточиться.

— Чего я боюсь в самой себе?

Я снова меняю позу. Спина начинает болеть, но я справлюсь. Я не просто так изучала психологию. Я знаю, как копаться в человеческой психике и находить прячущиеся там тени.

Вот только терапевты паршиво применяют свои знания к самим себе. Вот почему у нас есть собственные терапевты. Мы видим проблемы всех остальных, но, когда дело доходит до наших собственных страхов и слабостей, мы такие же слепые, как и все остальные.

И всё же я должна попробовать.

Я начинаю с основ. Чего я боюсь в самой себе? Нужно работать от внешних страхов внутрь. Это методология. Начать с поверхности и пробираться к ядру.

Страх быть брошенной. Он есть у каждого, он универсален. Дети развивают его рано, ещё будучи младенцами. Каждый раз, когда родитель оставляет их с кем-то другим, их нервная система интерпретирует это как брошенность. Величайшая брошенность — если предположить, что семья ребёнка сплочённая и у него есть оба родителя — случается, когда его впервые ведут в детский сад. Тот момент, когда родитель уходит, а малыш остаётся с незнакомцами, — нервная система кричит, что это конец, родитель ушёл навсегда, и выживание под угрозой.

Страх быть брошенной невозможно избежать; он встроен в нас. Умение справляться с ним и верить, что родитель вернётся, — это то, что помогает нам вырасти сильными людьми. Но страх никогда не уходит полностью, он погребён под слоями рационализации и механизмов защиты. А страх быть брошенной идёт рука об руку с другим: верой в то, что с тобой что-то фундаментально не так. Что ты не заслуживаешь любви или заботы, и тебя бросили, потому что ты этого заслужила.

Однако я уже разобралась со «стоимостью» в первом вопросе. Это сработало, а значит, этот вопрос требует другого ответа.