Температура внутри меня растёт без моего разрешения, жар, исходящий от Эфирного Ядра, распространяется через каждую пластину и сустав моего тела. Я не могу контролировать это, как бы ни пытался заставить свои системы подчиниться.

Ещё один стон просачивается сквозь стену.

Я уже на ногах, не помня момента, когда решил встать. Я падаю на колени с такой силой, что человеческие кости рассыпались бы, прижимаю кулак к груди и склоняю голову, пока лоб почти не касается пола.

Я начинаю молиться на языке, на котором был создан.

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…

(Отче наш! Иже еси на Небесех, да святится имя Твое…)

Голос Джессы доносится сквозь стену — крик, который перерезает мою молитву.

Я замолкаю на полуслове, моё Эфирное Ядро колотится в ритме, который подозрительно похож на человеческое сердце.

Я слышу её разрядку: прерывистые звуки экстаза, жадные вдохи, плеск воды, когда её тело выгибается и дрожит.

Мой член напрягается против стальной пластины, пойманный между металлом и ещё большим количеством металла, ноя от жара и желания, которое я не могу удовлетворить.

Я ни разу не прикасался к себе за тридцать лет с этой анатомией, ни разу не позволил себе того облегчения, которое люди принимают как должное. Я не начну сейчас, как бы ни росло давление.

Я начинаю молитву сначала, выдавливая каждое слово.

— Отче наш! Иже еси на Небесех, да святится имя твое…

Вода уходит из ванны, булькая в трубах. Шаги по полу — неуверенные. Я слышу звуки подготовки ко сну. Её дыхание учащено от того, что она только что сделала.

Кровать скрипит, когда она ложится, и тишина опускается на наши комнаты.

Я остаюсь на коленях, руки плотно сжаты.

Я читаю все десять заповедей на латыни, затем на английском, и начинаю цикл снова. Я перечисляю каждого святого, которого знаю, а я знаю их сотни. Я молюсь каждому отдельно, прося сил противостоять искушению, чистоты для выполнения моего долга и прощения за грехи, которые я уже совершил, просто слушая и желая.

Мои колени не ноют, как ныли бы человеческие после часов в такой позе. Я не чувствую боли так, как люди, не чувствую, как холодный камень травмирует плоть, которой у меня нет. Но моё Эфирное Ядро ноет так, что у меня нет ориентиров, чтобы это понять. Это давление, которое нарастает без выхода, без облегчения, без возможности вычистить разложение из моих систем.

Часы проходят, пока я стою на коленях и молюсь.

Я читаю Священное Писание по памяти: псалмы покаяния, евангелия о сопротивлении искушению — всё, что могу извлечь из базы данных, чтобы занять процессоры и заглушить воспоминание о её звуках.

— Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum…

(Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою…)

Я повторяю «Радуйся, Мария» сотни раз, пока слова не теряют всякий смысл.

Моя внутренняя температура падает, молитва фокусирует системы и оттягивает жар обратно к ядру. Техника помогает, хотя жар не уходит до конца.

Я молюсь всю ночь напролёт, не останавливаясь.

Первый свет просачивается сквозь узкое окно. Я простоял на коленях шесть часов сорок три минуты.

Я осознаю, что всё ещё прислушиваюсь к Джессе, отслеживая каждый её звук.

Я не могу перестать слушать, не могу отключить эту осознанность её присутствия.

Она запретна согласно каждой заповеди, определяющей мою суть.

Она — Джезабель. И моё искушение.

Ну вот и всё.

Чёрт возьми, я ненавижу возвращаться сюда, снова лезть в эти проклятые туннели, но я обязана. Я всегда была упрямой. Это заложено в моей ДНК — или в чём-то столь же противном и неизбежном. Мой послужной список доказывает: я никогда не сдаюсь. Даже когда, по-хорошему, стоило бы.

Такая уж я — девчонка, которая понятия не имеет, когда пора завязывать.

Я крепко обнимаю мистера Тремейна. Он мнет мои плечи и желает удачи.

— Будьте осторожны там, мисс Холлоуэй, — говорит он.

Я отстраняюсь и шагаю к замку. Мои ботинки хрустят по гравию и мёртвой траве. Кастиен уже ждёт у тропы, застыв, как статуя. Я поправляю рюкзак, затягивая ремни на груди до тех пор, пока они не начинают впиваться в кожу.

— Пошли, — говорю я.

Он молча равняется со мной.

— Он водонепроницаемый, — сообщаю я, имея в виду рюкзак. Он не спрашивал, но мне нужно хоть что-то сказать, чтобы заполнить тишину. — Там еда, вода, сменная одежда. Я не дура, я подготовилась.

Мы входим внутрь и направляемся к подвалу. Быстрее, чем хотелось бы, мы достигаем той самой тяжёлой двери, на которую вчера пялились целый час.

— Готов? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он, голос — как всегда, ровный, нейтральный.

Интересно, он вообще способен хоть на какие-то эмоции? Наверное, нет. Он ведь не человек, так о чём я вообще думаю? Очевидно, что он — просто машина с продвинутым ИИ, запертым за этими серебристыми прорезями, которые сошли бы за глаза.

— А ты готова? — неожиданно спрашивает он.

Не думаю, что он правда за меня волнуется. Должно быть, это часть его программы: имитировать живых существ, чтобы клиенты не пугались. И это, надо сказать, работает. По крайней мере, большую часть времени. Хотя, если честно, мог бы стараться и лучше. Обязательно упомяну это, когда Ясмин Байард попросит отзыв.

— Настолько, насколько это вообще возможно, — отвечаю я.

Тянусь к дверной ручке, но медлю.

Чёрт.

Когда друзья твердили мне не идти в психологию, потому что там «нет будущего», я их игнорировала. Серьёзно, кому нужны друзья, которые не верят в твои мечты? Мне — точно нет.

Когда все вокруг твердили, что мне стоит найти работу — любую работу — и забить на свои идиотские мечты лечить пациентов с расстройствами «Темной триады», я быстро обрубила эти связи. Туда им и дорога с их паршивыми советами.

Все твердят, что таким людям, как «триадники», уже ничего не поможет, что они и сами не хотят помощи. Но правда в том, что многие из них очень даже хотят. Просто они опасные, сложные, и система на них давно махнула рукой. Никто не хочет возиться с пациентами, которые наводят на них ужас.

А я — хочу.

Так что да, у меня огромный стаж упрямства и неумения отступать. И вот я здесь, собираюсь войти в смертельные ловушки, потому что просто не умею сдаваться.

Типично.

Я толкаю дверь, и она со стоном подаётся на старых петлях. Мы обмениваемся взглядом с Кастиеном. Его светящиеся серебряные глаза встречаются с моими. Мы переступаем порог вместе, в одну секунду.

Дверь с грохотом захлопывается у нас за спиной.

Сверху, из вентиляционных отверстий в каменных стенах, начинает хлестать вода, и уже через минуту она доходит до щиколоток и продолжает прибывать.

Я оглядываю камеру. Потолок высокий, метров шесть над головой. Каменные стены скользкие от влаги и веков разрухи. Четыре огромных отверстия под самым потолком, по два с каждой стороны, извергают ледяную морскую воду. В центре пола — люк, круглый, диаметром чуть больше метра. Больше в комнате ничего нет.

Мы проходим в центр и опускаемся на колени вокруг люка.

Он железный, позеленевший от коррозии и времени, вмонтированный вровень с каменным полом. Шесть концентрических бронзовых колец обрамляют край, вложенные друг в друга, как в гигантском кодовом замке. Кольца шириной в пять сантиметров, каждое может вращаться независимо. Поверхность покрыта рельефными символами: фамильные гербы, алхимические знаки, латинские фразы, даты, изображения животных и оружия. Знаки потёрты, но различимы.

В центре люка — утопленная круглая панель размером с обеденную тарелку. На ней вырезаны семь углублений в форме созвездия.

Я указываю на кольца.

— Их нужно выстроить в ряд. Определённые символы должны совпасть на всех шести кольцах, чтобы создать узор. — Затем я тычу в центральную панель. — Как только всё встанет на свои места, в эти отверстия нужно пустить кровь. Это высвободит внутренние затворы.