Я вхожу в коридор, а Кастиен следует за мной, позволяя мне быть впереди. Проход узкий, высеченный из того же грубого камня, что и всё здесь, а на стенах от постоянной сырости блестят капли влаги.

Всего через несколько шагов я чувствую, как пол под ногой слегка проседает, будто сработала нажимная плита. Острый клинок выскакивает из стены на уровне лодыжки и полосует меня по ноге, прежде чем я успеваю среагировать. Боль резкая, острая, я вскрикиваю, отскакивая назад и едва не теряя равновесие.

Кастиен ловит меня, не давая упасть.

— Что случилось? Что такое?

Я приседаю, чтобы осмотреть рану, шипя при виде крови, сочащейся через порванные штаны.

— Дай посмотреть, — говорит он, опускаясь на колени рядом.

— Всё в порядке, это ничего, просто царапина.

Я пытаюсь отмахнуться, но, присмотревшись, понимаю, как мне повезло. Лезвие лишь задело меня, но будь я хоть на сантиметр ближе к стене — оно могло бы перерезать ахиллово сухожилие.

Я сбрасываю рюкзак и роюсь в поисках аптечки. Пока я промываю рану антисептиком и накладываю повязку, я объясняю, с чем мы, похоже, столкнулись.

— Кажется, я знаю, что это. «Коридор Лезвий». Знаю, глупое название, но оно говорит само за себя.

Порез неглубокий, но жжет, когда я обматываю лодыжку бинтом.

— Думаю, большинство тех, кто пробовал до меня, погибли здесь. Эту ловушку почти невозможно пройти. Лезвия вылетают отовсюду, и невозможно предугадать, где они ударят.

Кастиен встаёт и изучает коридор своим светящимся взглядом, обрабатывая всё, что сообщают ему датчики.

— Должна быть закономерность.

— В найденных записях о закономерностях не упоминалось, так что без понятия.

Я заканчиваю с повязкой и проверяю, могу ли опираться на ногу. Резкая боль отдаёт в рану, но ходить можно.

— Стой здесь, — говорит он.

— Кастиен, не надо…

Но он уже двигается, наступая на разные участки пола. Когда его нога наступает на определённые камни, я слышу звук, похожий на одиночную ноту пианино, звенящую в воздухе. Когда он наступает туда, где звука нет, из скрытых щелей в стенах с яростной скоростью вылетают лезвия.

Его крылья, икры и руки постоянно полосуют удары, но он даже не вздрагивает и не стонет. Я слышу только звон металла о металл, когда лезвия находят свою цель. Некоторые удары настолько мощные, что оставляют видимые вмятины, но он продолжает идти, будто это на него никак не влияет.

Через несколько минут он поворачивается ко мне. Я вижу повреждения — глубокие борозды на торсе, проколы в крыльях и царапины на руках, где лезвия зацепили его под разными углами.

— Ты в порядке? — спрашиваю я в ужасе.

— Да.

— Тебе больно?

Он бросает взгляд на особенно глубокую царапину на предплечье и пожимает плечами.

— Я ничего не чувствую.

Вот и всё. Машина до мозга костей. Мне даже не стоит беспокоиться о его ранениях, потому что боли в его мире не существует. Он создан для того, чтобы поглощать урон и продолжать функционировать.

— Это закономерность — григорианский хорал, — сообщает он мне. — Я узнаю его. Думаю, я знаю, куда наступать, чтобы мы прошли безопасно.

Он жестом приглашает меня подойти.

— Иди прямо за мной, прижавшись к моей спине. Не отпускай меня и не сворачивай с моего пути.

Я собираю аптечку и встаю, прихрамывая. Порез пульсирует в такт сердцу, но терпимо.

— Разрешение обнять тебя сзади? — хихикаю я.

Он на мгновение медлит, и эта заминка вызывает любопытство. Зачем машине раздумывать над простой тактической задачей? Но потом он кивает и поворачивается, подставляя свою широкую стальную спину.

Я прижимаюсь к нему, обхватываю его за талию руками, и он корректирует положение крыльев, создавая вокруг меня защитный щит. Такая поза ставит меня в интимный контакт с нижней частью его спины, не говоря уже о его очень твёрдом заде.

Мы начинаем идти, и я ступаю точно туда, куда ступает он, попадая в ритм. Мелодия, звучащая под нашими ногами, пугающая и прекрасная — печальный григорианский хорал, эхом разносящийся по коридору, как похоронная песнь. Каждая нота висит в воздухе, пока не начнётся следующая, создавая неземную гармонию, от которой по коже бегут мурашки.

На полпути он делает неверный шаг. Лезвие вылетает и ударяет его прямо в бок шеи. Он замирает. Я ахаю и вцепляюсь в него, руки судорожно сжимаются вокруг талии, страх пронизывает меня.

Через мгновение, которое кажется вечностью, лезвие уходит обратно в стену. Он потирает шею в месте удара — жест настолько человеческий, что у меня сжимается сердце — и смотрит сверху вниз на меня.

— Я в порядке.

— Прости, — шепчу я. — Я знаю, что ты ничего не чувствуешь, но это варварство — получать удары снова и снова ради меня.

— Это моя работа, — просто отвечает он. — Мне за это платят.

— От этого только хуже.

После этого мы не разговариваем, просто продолжаем идти в ритме средневекового хорала, пока не выходим из коридора в пространство, от которого перехватывает дыхание.

Пещера раскинулась перед нами, как внутренность жеоды: каждая поверхность покрыта кристаллическими образованиями, которые ловят и умножают свет моего фонарика и его глаз. Стены и потолок искрятся и мерцают, создавая световое шоу, отчего всё пространство светится мягким сиянием.

Камера колоссальная, размером с собор, с естественными кристаллическими колоннами, тянущимися от пола до потолка. Сталактиты и сталагмиты срослись за тысячелетия, создав изящные формы, похожие на застывшие водопады или сложные люстры. В самом центре — большой бассейн с идеально прозрачной водой, настолько неподвижной, что он кажется чёрным стеклом.

С поверхности поднимается пар, и я чувствую в воздухе минеральный аромат. Акустика невероятная — каждый наш звук музыкальным эхом разносится по кристаллам, создавая симфонию шёпота и перезвонов.

Я отпускаю Кастиена и иду к бассейну, заворожённая тем, как кристаллы отражаются в воде.

— Читала об этих горячих источниках. В записях говорится, что они обладают целебными свойствами.

Словно по команде, я яростно чихаю, звук отскакивает по камере затухающим эхом. Моя простуда только ухудшается, а от постоянной сырости легче не становится.

— Тогда тебе следует искупаться, — говорит Кастиен позади меня. — Вода может исцелить лодыжку. И твою простуду.

Я поворачиваюсь, поражённая тем, что в его тоне есть что-то, что не вяжется со словами. Он говорит, что мне надо искупаться, но всё его поведение кричит, что это последнее, чего он хочет. Он напряжённо стоит у входа, крылья слегка расправлены, сияющие глаза устремлены на кристаллы над нами, а не на меня или бассейн.

Противоречие настолько очевидно, что я не могу его игнорировать.

— Верно, — говорю я медленно, изучая его лицо в поисках намёка на то, что у него на уме. — Мне следует искупаться.

Я не должен был этого говорить. Не должен был предлагать ей искупаться. О чём я думал? Словно моих нескончаемых пыток было недостаточно — я просто обязан был сделать всё ещё хуже для самого себя.

Я брожу по пещере, изучая её. Кальцитовые отложения спиралями поднимаются по стенам, создавая естественные узоры. Я собираю геологические детали, то, как вода выточила эти залы в твёрдой породе… что угодно, лишь бы занять разум и проигнорировать звуки, доносящиеся из-за спины.

Кажется, будто она уже коснулась меня везде. Ну, почти везде. Мой проклятый член всё ещё пульсирует и «плачет» от того, что его игнорируют.

Я слышу, как Джесса снимает одежду, и лёгкий всплеск, когда она ступает в горячий бассейн. Затем она вздыхает — почти стонет от удовольствия. Этот звук пронзает меня насквозь. Я издаю низкое рычание, прежде чем успеваю себя остановить.

А потом до меня доходит. Я солгал.

Ранее, когда она спросила, причиняют ли мне боль лезвия, я ответил, что ничего не чувствую. Это была ложь, а ложь нарушает одну из моих главных заповедей: Ты должен говорить только правду; ложь — это ржавчина духа. Я чувствовал боль от лезвий, вонзающихся в моё тело, протыкающих крылья и рассекающих торс.