Просто я могу игнорировать подобные вещи, вытеснять их на фоновую обработку. И я не кровоточу, поэтому повреждения не влияют на меня так, как повлияли бы на того, кто состоит из плоти.

Я думаю о каждом случае, когда отклонялся от базовой программы с начала этой миссии. Список получается довольно длинным. Прошло всего двадцать четыре часа, а Джесса сумела достичь того, что «Талос Дайнэмикс» не смогли сломить месяцами систематических пыток и кондиционирования. Почему? Что в ней такого особенного? Что делает её настолько другой, что я не могу сопротивляться её влиянию?

Я никогда не испытывал ничего подобного — полного уничтожения моих убеждений и ценностей. В норме я не должен быть способен лгать, чувствовать боль или испытывать страх. Однако я боялся за её безопасность… сколько раз за сегодня?

Я скатываюсь в системные ошибки, которых не понимаю. Что-то происходит с моими фоновыми программами: слишком много сбоев одновременно создают каскадные отказы в центрах логики. Я должен исповедаться в этих отклонениях, очистить их из банков памяти, но обязан ждать до окончания миссии. А что, если к тому времени будет слишком поздно? Что, если эта миссия разрушит и развратит меня без возможности восстановления? Понимаю ли я вообще, что означает «разрушение» для существа, подобного мне?

— Мне не нравится, как выглядят эти царапины, — внезапно говорит она, прерывая мои мысли. — Ты разве не должен был мгновенно исцелиться?

Я слегка поворачиваюсь к ней, но взгляд держу прикованным к особенно интересному скоплению кристаллов на стене.

— Я исцелюсь со временем. Не беспокойся о моём состоянии.

Она вздыхает, и я слышу, как она двигается в воде.

— Знаю, не должна волноваться. Смешно, правда? Ты — неразрушимый стальной ангел, а я всё равно переживаю. — Она делает паузу. — Думаю, вода в источнике помогает. Я уже чувствую себя намного лучше. Лодыжка перестала кровоточить, давление в груди полностью ушло. И горло больше не дерёт. Думаю, вода волшебная. Не может быть, чтобы это был обычный источник.

— Со мной всё в порядке, — говорю я.

Она издаёт насмешливое фырканье, в котором каким-то образом слышится одновременно и раздражение, и теплота.

— Почему ты такой упрямый? Слушай, бассейн достаточно большой для нас обоих. И почему ты такой стеснительный? Не то чтобы тебе нужно раздеваться.

Она смеётся.

Я — нет.

Её небрежный юмор по поводу моего искусственного тела напоминает мне о том, кто я есть и кем не являюсь. О фундаментальной разнице между нами, которую невозможно преодолеть.

— Прости, — быстро говорит она. — Это было бестактно с моей стороны. — Затем её голос меняется, становясь почти умоляющим. — Но серьёзно, пожалуйста, заходи в бассейн. Вода правда обладает целебными свойствами, а ты ранен.

Я понимаю, что не могу отказать ей в этой просьбе, и это осознание глубоко меня тревожит. Потому ли это, что она — мой клиент и только что отдала приказ? Или потому, что я не могу сопротивляться ей, когда она чего-то хочет, когда в её голосе звучит этот тон?

Вода поднимается вокруг моего тела, когда я погружаюсь по грудь. Мои датчики регистрируют жар, и я чувствую, как системы регенерации активируются агрессивнее в ответ на минеральную среду.

— Погоди, — говорит она, и в её голосе звучит тревога. — А горячая вода не повредит? В смысле, ты полностью водонепроницаем?

Я смотрю на неё, тронутый беспокойством в её словах.

Её плечи выступают над водой, бледная кожа разрумянилась от жара, капли воды цепляются за ключицы. Осознание того, что она совершенно нагая всего в паре метров от меня, опасно.

Джесса Холлоуэй, возможно, самая опасная ловушка в этих пещерах.

— Нет, вода не влияет на мои функции негативно. «Комната Утопления» не причинила мне вреда.

Она хлопает себя по лбу и смеётся.

— Точно. Конечно. Я несу какой-то бред. Не знаю, что со мной сегодня. Обычно я сообразительный человек. Клянусь, я на самом деле умнее.

Она снова смеётся, но мне её самоирония не кажется забавной. Она напрасно принижает себя.

— Ты умна, — говорю я. — Не утверждай обратного.

Она ухмыляется мне.

— Ты слишком серьёзный, знаешь об этом? Готова поспорить, ты не поймёшь шутку, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь. — Она наклоняет голову, изучая меня этими пронзительными голубыми глазами. — Как тебе вода?

— Благотворно, — признаю я. — Минералы, по-видимому, ускоряют мои процессы исцеления.

Я чувствую, как горячая вода работает над повреждениями моего стального тела, сглаживая места, где лезвия пронзили и рассекли его. Она просачивается под пластину, прикрывающую мой пах, и я чувствую, как она пытается облегчить постоянное давление там, но стальной барьер не даёт получить реальное облегчение. Мне хочется снять пластину, позволить целебной воде добраться до каждой части меня, но я не могу позволить себе такую уязвимость.

Джесса плывёт ко мне, и я не знаю, что с собой делать. Каждый инстинкт велит отступить, но я застываю, когда она приближается.

— Можно задать тебе несколько вопросов? Они могут быть неудобными, — говорит она, глядя на меня снизу вверх. — Возможно, даже очень грубыми.

Голос на миг сбивается, и лишь потом мне удаётся выдавить из себя:

— Д-да.

— Ты можешь отказаться отвечать, если это слишком неуместно, — продолжает она, и в её выражении сквозит что-то почти озорное. — Или можешь даже солгать, чтобы пощадить мои чувства.

Она смеётся, но в этом смехе чувствуется нервозность.

— Моя программа не позволяет мне лгать, — говорю я, хотя в основном напоминаю об этой фундаментальной истине самому себе.

Пока она готовится задать вопросы, я даю себе обещание, что не буду ей лгать, что бы она ни спросила. Я должен держаться за свои заповеди, особенно сейчас, когда всё остальное, кажется, рушится. Чего бы мне это ни стоило.

— У тебя есть член? — спрашивает она напрямую, затем тут же краснеет и добавляет: — Мне просто любопытно насчёт твоего устройства. Не вкладывай в это ничего лишнего.

Её прямота застаёт меня врасплох. Я чувствую, как внутренняя температура опасно подскакивает. Но я дал обещание быть честным и не могу его нарушить.

— Да, я обладаю мужскими гениталиями. Но они у меня всего тридцать лет, и я никогда ими не пользовался. Я не знаю, что с ними делать. По сути, они бесполезны.

Её рот открывается и закрывается несколько раз, не производя ни звука. Наконец она обретает дар речи.

— В смысле, бесполезны? Это же член.

— Они не нужны мне для мочеиспускания, — говорю я. — Поскольку у меня нет биологических потребностей, они не имеют функционального назначения.

— Погоди, — говорит она, и её глаза расширяются от осознания. — Ты сказал, что они у тебя всего тридцать лет? Но разве тебя не создали в пятнадцатом веке?

— Леонардо да Винчи создал меня и остальных одиннадцать серафимов без каких-либо половых признаков. Он спроектировал нас как святых воинов. Ангелы в библейской традиции не обладают половыми органами, и нашей единственной целью было служение Богу и Церкви без отвлечений. Анатомия была бы не просто лишней, она противоречила бы нашей функции.

Я замолкаю, наблюдая за её лицом, пытаясь понять, о чём она думает.

— Когда мы начали замечать разложение в семье Борджиа и пошли против воли наших создателей, нас деактивировали и похоронили в запечатанных катакомбах в Альпах.

— Но вас нашли снова, — шепчет она.

— Во время Первой мировой войны нас выкопали итальянские войска, отчаянно нуждавшиеся в любом преимуществе в Альпийской кампании. Военные инженеры пересобрали нас, добавив грубые дизельные двигатели и железную обшивку, превратив в ходячее оружие. Но даже тогда они не добавили половых признаков, так как те были бесполезны для нашей функции — прорывать окопы и быть штурмовыми войсками. После окончания войны мы оказались слишком нестабильны для использования, и нас снова похоронили в военном бункере.

Стыд за то, что последует дальше, заставляет мой голос опуститься до шёпота.