Она наклоняется ближе, глазами прослеживая линию от диска к диску, проверяя выравнивание, пока я меняю положение, чтобы она оставалась в радиусе моих крыльев. Она делает ещё шаг назад, чтобы осмотреться, и в этот раз её бедро врезается мне в бок, и она бормочет извинение.

Жар во мне снова нарастает. Я пытаюсь подавить его, но контроль выскальзывает из рук. Возбуждение не проходит, давление под пластиной постоянно, жидкости становится всё больше.

— Мне нужно, чтобы ты поднял меня, — говорит Джесса, поворачиваясь ко мне. — Я не вижу верхние диски. Резьба слишком мелкая, а они слишком высоко.

Я не двигаюсь. Она смотрит вверх, ожидая, а потом тянет руки ко мне и хихикает.

— Давай, на ручки. Сажай меня на плечи.

Были бы у меня зубы, я бы скрежетал ими. Я чувствую, как мой член плачет по ней, и нет способа отказаться, не объясняя почему, поэтому я шагаю вперёд и кладу руки ей на талию. Она такая крошечная, что мои пальцы полностью охватывают её. Я чувствую тепло её тела сквозь рубашку, мягкость плоти под моими пальцами.

Я поднимаю её и усаживаю себе на плечи. Её бёдра сдавливают мою голову с обеих сторон, и мысли рассыпаются, а ошибки множатся быстрее, чем я успеваю их исправлять. Я молюсь, чтобы не рухнуть, хотя знаю, что структурная поломка невозможна. Страх — психологический. Эмоциональный? Джесса заставляет меня усомниться в собственной искусственности.

Джесса хихикает надо мной.

— О, это неожиданно приятно. Тепло именно там, где меньше всего ожидаешь. Но я не против.

Она елозит, устраиваясь поудобнее, и её лобок трётся о затылок. Я не знаю, понимает ли она, что делает. Я стою, как вкопанный, пока она устраивается.

Интересно… если бы я был человеком, из плоти и костей, она вела бы себя так же?

Иногда мне кажется, что она видит во мне машину и относится как к машине. Она не ошибается. Я — машина. Но также я… нечто большее?

После стольких модификаций за эти века я уже не могу четко определить, что же я такое.

Я вытягиваю крылья вверх, стальные перья раскрываются и фиксируются, образуя кокон вокруг её тела. Я оставляю зазоры между перьями, чтобы она могла видеть, и подношу её ближе к стене. Руками я сжимаю её икры, чтобы она не упала, и всё моё существование сужается до ощущений: её бёдер вокруг моей головы и её лобка, прижатого к моей стали.

От его жара становится невозможно думать.

Высеченные на вращающихся дисках символы расплываются, когда на лбу выступает пот. Я понимаю, что они кажутся более выцветшими, чем в прошлый раз, когда я пыталась решить эту головоломку. А может, температура тела Кастиена так сильно «замыкает» мне мозги, что я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме тепла, исходящего от каждого сантиметра его тела.

Его крылья оборачиваются вокруг меня, как кокон, удерживая жар, который он излучает, пока воздух не становится густым и удушливым. Моя рубашка липнет к спине, щёки начинают гореть. Сталь у меня между бёдер источает тепло, просачивающееся сквозь штаны, и каждый раз, когда я ёрзаю, чтобы найти более удобный угол, это давление пускает искры прямо в мои яичники.

Я тихонько напеваю себе под нос, чтобы удержать концентрацию, и указываю на третий диск слева.

— Сдвинь его на щелчок вниз.

Кастиен подаётся плечом, чтобы дотянуться до диска, и это движение прижимает его вплотную к самой чувствительной части моего тела. Я ахаю и хватаюсь обеими руками за его голову, чтобы не потерять равновесие, когда толчок пробегает по моему клитору, заставляя меня сжимать пустоту. Пульсация, которая следует за этим, настолько острая, что мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать. В трусиках становится влажно — моё тело отвечает на это восхитительное давление.

Я так стараюсь не тереться о него, но из-за этого жара всё кажется гиперчувствительным. Каждое его мелкое движение посылает новую волну ощущений, и я ловлю себя на том, что сжимаю его голову крепче, чем нужно, используя предлог «потери равновесия», чтобы сохранить контакт.

Последнее движение неверно, и я слышу механический щелчок, означающий ошибку. Из стен вылетает залп дротиков — не меньше шести, и я вскрикиваю, пригибаясь к шее Кастиена. Крошечные стрелки безвредно звенят, отскакивая от его стального тела и крыльев, создавая металлическую симфонию.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Да. С тобой всё хорошо?

Его полифонический голос рокочет у него в груди, и я чувствую эту вибрацию внутренней стороной бёдер.

— Да, я в порядке, — говорю я. — Прости, я постараюсь быть осторожнее.

Мне стыдно. Его ранят, потому что я слишком отвлечена тем, насколько приятно он ощущается между моих ног, чтобы сосредоточиться на головоломке.

Я заставляю себя снова изучать символы, тянусь, чтобы провести по ним кончиками пальцев, при этом одной рукой по-прежнему держусь за его голову для равновесия. Высеченный камень кажется грубым на ощупь, и я тщательно выстраиваю в памяти генеалогическое древо, которое заучила наизусть. При каждой возможности я трусь своей промежностью о тёплый стальной затылок, убеждая себя, что это «для баланса», хотя прекрасно знаю, что трусь об него намеренно.

Движение едва уловимое, но от трения перехватывает дыхание, и мне приходится следить за тем, чтобы бёдра не подались вперёд. Неужели это неправильно? Вопрос крутится в голове в двенадцатый раз с момента нашей встречи. Если он действительно машина на искусственном интеллекте, то что я здесь, чёрт возьми, делаю?

Я ничего не смыслю в алхимии и до того, как увидела его собственными глазами, никогда не считала её реальной наукой, способной на ощутимые результаты. Его Эфирное Ядро кажется чем-то вроде замены человеческому сердцу, но если это просто продвинутый источник энергии, то он по сути остаётся машиной. Никаких чувств, никаких эмоций, просто очень сложная программа, имитирующая человечность.

Если это так, то возбуждение от него ничем не должно отличаться от возбуждения при виде нового вибратора. Он — объект, созданный для выполнения конкретных функций, и если одна из этих функций случайно включает излучение тепла между моих ног, то реакция моего тела — просто биология. Естественный процесс. Не о чем чувствовать вину.

Эта мысль делает меня смелее, и я позволяю себе плотнее прижаться к нему, указывая на следующий диск.

Интересно, есть ли у него член? Вопрос всплывает так внезапно, что я едва не произношу его вслух. Он был со мной полностью честен до сих пор, отвечая на каждый заданный вопрос. Может, просто спросить его прямо?

Стены снова стреляют дротиками, так как я даю ему неверную инструкцию, и я съёживаюсь под его крыльями. Ни одна стрела не проходит сквозь его защиту, но я стону от разочарования из-за собственной рассеянности. Сейчас не время думать о потенциальной анатомии машин или секс-игрушках. Нужно сосредоточиться.

Я снова вожу пальцами по символам, заставляя себя вспомнить графики генеалогии, которые штудировала месяцами. Древо семьи Холлоуэй тянется через столетия, и каждая ветвь и связь должны быть идеально подогнаны, иначе механизм не разблокируется. После ещё нескольких правок, когда Кастиен сдвигает массивные диски, я слышу приятный щелчок, означающий успех.

Стена с лязгом раскалывается посередине, и за ней открывается новый туннель. Я ласково хлопаю его по щеке, удивленная тем, насколько естественным кажется этот жест.

— Можешь опустить меня.

Он ставит меня на землю и немедленно делает шаг назад, увеличивая дистанцию. Я замечаю эту закономерность каждый раз после физического контакта. Он всегда отступает, будто во мне есть что-то, что заставляет его чувствовать себя неловко. Может, его датчики улавливают моё возбуждение, и программа интерпретирует его как неподобающее поведение клиента?

— Что дальше? — спрашивает он, сканируя серебристыми глазами новый проход.

— Не знаю. — Я хватаю фонарик. — Комнаты и туннели каждый раз меняют порядок, когда заходит кто-то новый. По крайней мере, я так думаю, основываясь на всех записях, что читала. Кажется, их последовательность никогда не повторяется.