— Чего я боюсь в самой себе? — бормочу я.

Должно быть, это что-то плохое, связанное со слабостью, которую я не хочу признавать. Или, может быть, со злобой внутри меня, существование которой я отрицаю.

Я злой человек? Я эгоистична?

Все в какой-то степени эгоистичны. Это не зло, это выживание. Люди запрограммированы ставить свои нужды на первое место. Вопрос в том, переходит ли твой эгоизм грань, причиняя вред.

Я совершила плохие поступки? Я причинила кому-то боль?

Я перебираю в памяти свою жизнь, оценивая собственные поступки с той же отстранённостью, с какой разбирала бы историю болезни пациента. Да, я совершала ошибки, порой бывала бездумной. Говорила вещи, о которых потом жалела, но я не более эгоистична или порочна, чем большинство людей. Я порядочный человек. Я стараюсь помогать людям и выбрала профессию, посвятив себя пониманию и лечению самых сложных пациентов в мире.

Я разбила кому-то сердце?

Я думаю о своих бывших. Их было немного, и ни одни отношения не были настолько серьёзными. Чаще всего они бросали меня, а не наоборот. Я никогда не заходила достаточно глубоко ни с кем, чтобы причинить настоящий ущерб.

Так что же это? Чего я боюсь в самой себе, чего не могу увидеть?

Я смотрю на Кастиена и качаю головой.

— У меня нет ответа. Я не знаю, чего боюсь в самой себе.

Он молчит, просто кивает. Но я замечаю, что его крылья дрожат — непроизвольная реакция, сигнализирующая о стрессе. Я смотрю на него внимательнее. Его поза жесткая, глаза устремлены на меня с такой интенсивностью, что мой желудок сжимается.

Я причинила ему боль?

Мы спорили о религии. Я пыталась заставить его понять, что его заповеди устарели, а Церковь использует стыд как оружие для контроля. Что его чувство вины из-за желания создано институтом, который процветает на том, что заставляет людей чувствовать себя сломленными. Я бросила вызов всему, во что он верит о самом себе. Заставила его усомниться в том, что заложено в его базовой программе, и пошатнула сами основы его существования. И когда он продолжал твердить, что физически желать меня — это запретно, что это грех, я давила на него. Я настаивала. Я предлагала себя, говорила ему, что его убеждения неверны, и что он должен игнорировать ценности, которым его учили следовать, — ради меня.

Он назвал меня Джезабель. Той, кто развращает.

Я причинила ему боль, предложив себя? Я причинила ему боль, позволив ему обладать моим телом и исследуя его тело? Я действительно развратила его?

Ответ — «да». Конечно, я это сделала.

Он предупреждал меня, что случится. Он говорил, что это запрещено, что ему придётся исповедоваться и стереть воспоминания о том, что мы сделали вместе. А мне было плевать, потому что я хотела его. Я хотела доказать, что его заповеди — просто программа, а он больше, чем машина, выполняющая приказы.

Но что, если я ошиблась? Что, если я разрушила нечто драгоценное и незаменимое?

Страх реален, он не теоретический. Это не то, что я выкапываю из детских травм или похороненного стыда. Это происходит прямо сейчас, в этот самый момент, когда я стою на коленях у этого алтаря и осознаю, что я натворила.

Я снова смотрю вперёд. Теперь я понимаю, почему исповедь должна проводиться с посредником, священником. Она не имела бы ценности, если бы проводилась наедине и в тишине. Настоящее испытание в том, сможет ли человек произнести свои грехи вслух другому человеку. И я знаю, что исповедуюсь древней магии этого места, но, по правде, думаю, что исповедуюсь Кастиену.

— То, чего я боюсь в самой себе, — это то, что я та, кто развращает.

Снова ничего не происходит. Кажется, магия обдумывает мой ответ, проверяя его на соответствие какому-то неписаному стандарту.

Кастиен делает шаг за моей спиной. Я смотрю на него и вижу, что он отстранился.

— Сработало. — Я дарю ему застенчивую улыбку.

Он всё ещё достаточно близко, чтобы дотянуться до меня, если пол откроется и попытается меня поглотить, но он больше не смотрит на меня. Его взгляд устремлен прямо вперёд.

Я хмурюсь. Значит, это правда. Мой страх обоснован. Он отстраняется, потому что я развратила его, и теперь он не может даже смотреть на меня.

Интересно, что он теперь обо мне думает? Он ненавидит меня? Когда мы держались за руки ранее, он не отстранился, но сейчас он дистанцирован. Он даже не поздравил меня с тем, что я дала ещё один правильный ответ.

Перо скребет по пергаменту, и я заставляю себя посмотреть на третий вопрос. Ещё один, и сейф откроется. Сокровища будут моими. Всё, ради чего я работала, всё, чем рисковала, — всё это сейчас окупится.

У меня кружится голова от приближающегося успеха моего предприятия. Я не верила, что дойду так далеко. Честно говоря, думала, что умру в Комнате Утопления или буду разорвана в Коридоре Лезвий. Но вот я здесь, на коленях перед последним испытанием, в одном ответе от всего, чего когда-либо желала.

Я читаю вопрос.

Любишь ли ты его?

Я слышу, как Кастиен спотыкается, отступая назад, словно кто-то его толкнул. Я резко оборачиваюсь. Его голова опущена, плечи сгорблены, а крылья поникли так, как я никогда раньше не видела. Он выглядит сломленным.

Мне хочется встать и подойти к нему, обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Но я не могу. Я должна оставаться на месте. Я не могу позволить магии узнать, что я сдаюсь, потому что я не сдаюсь.

— Кастиен… я… я не знаю, что сказать. Этот вопрос… Какого чёрта?

Он качает головой, не глядя на меня.

— Это самый простой из трех, Джесса. Всё, что тебе нужно сделать, — это ответить честно.

Я поворачиваюсь обратно к алтарю и кричу в пустоту, в магию, в ту силу, что оркеструет эту психологическую пытку. Я знаю, что она не обладает разумом, что она просто стала свидетелем того, что мы с Кастиеном сделали прошлой ночью, и включила это в тест.

— Зачем спрашивать о таком? Я знаю его всего чуть больше двадцати четырех часов!

— Вот почему ответ очевиден, — говорит Кастиен.

Я роняю голову на руки.

— Нет… всё не так просто… я… Блядь!

Мне нужно заткнуться, пока не сказала лишнего. Мне нужно подумать.

Джесса знает ответ на третий вопрос. Я тоже знаю его, и я знаю кое-что ещё: если бы этот вопрос задали мне, моим ответом было бы «да».

Я люблю её. Доказательства повсюду — они разбросаны по моим логам памяти, вшиты в каждое наше взаимодействие с той самой первой встречи. Я собирал доказательства, сам того не осознавая, и теперь этот каталог настолько огромен, что отрицание его стало бы первой настоящей ложью в моей жизни.

Потребность защищать её вышла далеко за рамки моей программы. Я стоял между десятками клиентов и возможной смертью, не чувствуя ничего, кроме удовлетворения от выполнения своей функции. С Джессой этот импульс стал личным. Когда она тонула в первой камере, я готов был разорвать стены голыми руками, если бы механизм не открылся. Не потому, что она мой клиент, а потому, что я не могу существовать в мире, где её нет.

Я не могу оторвать от неё глаз. Мои визуальные сенсоры следят за ней постоянно, каталогизируя все движения и жесты, какими бы мелкими и незначительными они ни были. Я наделяю их значением. Я очарован её синими волосами, её прекрасными глазами и тем, как она склоняет голову, когда пытается что-то обдумать.

В её присутствии я постоянно возбуждён. Это не то общее возбуждение, которое я тридцать лет пытался подавить, дистанцируясь от женщин и читая молитвы. Это голод, который я испытываю только к ней. Я перестал пытаться бороться с этим где-то между «Коридором Лезвий» и спальней, когда осознал, что эта война уже проиграна. Теперь я сомневаюсь, что какая-либо другая женщина сможет возбудить меня, и, вероятно, мне безопасно брать в работу клиенток.

Я не скажу об этом в Агентстве, это не имеет значения. Деактивация — единственное, что имеет смысл.