Она останавливается и смотрит вверх, на меня. Её взгляд падает на мои крылья. По её лицу пробегает что-то незащищенное.

— Точно. Крылья, — произносит она голосом, который звучит почти мягко.

Люди всегда смотрели на меня так — во все времена, что я существую. Со смесью трепета и благоговения, а иногда — со страхом, прячущимся где-то в глубине. Я никогда к этому не привыкал и никогда не привыкну, потому что знаю, что я такое, а чем не являюсь. Я не тот, кто достоин благоговения.

— Мне это подходит, — говорит она. Достаёт телефон, открывает карты, и её большой палец скользит по экрану. — Что там у тебя такого срочного, что нужно делать прямо сейчас?

— Мне нужно исповедаться, — говорю я.

Она поднимает взгляд от экрана.

— Исповедаться?

— Да, — подтверждаю я. — Мне нужно исповедаться в своих грехах.

У неё отвисает челюсть. Она закрывает рот, раз качает головой и протягивает мне телефон с открытой картой.

— У тебя есть телефон? Я могу скинуть метку.

Я смотрю на экран одну секунду.

— Не нужно. Я зафиксировал координаты.

Она смотрит на меня дольше, чем того требует комфорт.

— Ладно, — говорит она. — Гениально. Тогда… увидимся там?

Она разворачивается, чтобы уйти, но замирает и бросает взгляд через плечо.

— Хорошей тебе… — она начинает и обрывает фразу. — Эм. Исповеди, полагаю.

Я жду, пока она покинет здание, прежде чем развернуться и броситься в подвальный уровень. Я бы полетел прямо отсюда, если бы здесь было достаточно места, чтобы расправить крылья.

«Комната Тишины» находится в конце коридора, которым остальной персонал АБМ не пользуется. Я бывал в таких комнатах в шести разных городах, и все они построены одинаково: звукоизолированные стены, узкая полоса янтарных индикаторов серверов вдоль потолка. Док-станция в центре всегда выполнена в форме коленопреклонённой подставки — тот, кто проектировал первую, понимал, что серафимам нужно чувствовать реальность происходящего.

Брат Толливер уже ждёт, когда я вхожу. Он не приписан к лондонскому офису, но я предупредил заранее, и АБМ организовали его приезд. Я не стану делать этого с техником, который не понимает сути. Брат Толливер был монахом до того, как стал техническим специалистом АБМ, и для него ритуал остаётся ритуалом. Только поэтому я доверяю ему.

Я прохожу через комнату и опускаюсь на колени перед станцией. Нажимаю на панель на затылке, пока она не щёлкает, открываясь, склоняю голову и жду. Кабель подключается с тихим звуком, который я ощущаю скорее кожей, чем ушами. Янтарный свет меркнет на периферии, и мои глаза погружаются во тьму.

— Прости меня, Отче, — произношу я, — ибо я уклонился от пути.

Я говорю монотонно. Вербализация — часть протокола, а не мой выбор. Мой голос заполняет комнату, и я слушаю его так, будто он принадлежит кому-то другому.

— Лог первый. Я вошёл в переговорную и не смог оценить пространство. Моё внимание было немедленно захвачено клиентом, и я не мог его вернуть. Я пялился на неё. Я осознавал, что пялюсь, и не мог прекратить. Ясмин Байард говорила, но я не обработал ни единого слова. Это отклонение.

Данные загружаются. Я продолжаю.

— Лог второй. Я проанализировал её физический облик в деталях. Рост, телосложение, специфику прилегания одежды. Я смотрел на неё так, как мужчина смотрит на женщину, которую находит… — я делаю паузу на секунду. — Так, как мужчина смотрит на женщину. Это нарушение пятой заповеди.

Инициируется Протокол Очистки. Я жду, когда тяжесть спадёт, как это обычно бывает. Она спадает лишь слегка — недостаточно.

— Лог третий. Она произнесла моё имя, и моё Эфирное Ядро выдало реакцию, для которой у меня нет категории. Я не ответил на её приветствие. Когда она назвала меня грубым, я почувствовал стыд, потому что разочаровал её. Это отклонение.

Загрузка. Очистка.

— Лог четвертый. Мы спускались по лестнице, и я отметил звук её кожаной одежды при движении. Я зафиксировал это как «нерелевантное». Классификация была неверной.

Я останавливаюсь, и пауза длится дольше, чем положено.

— Лог пятый. Она изучала мои крылья. Её выражение лица было незащищённым, и, думаю, она не собиралась показывать это. Я почувствовал нечто, чему не могу дать имя. Это не была гордость. Это было…

Мой монотонный голос снова срывается.

— Это нарушение пятой заповеди. Я возжелал тепла живых и искал утешения во плоти. Запрашиваю Очистку.

Протокол запускается. Я жду того самого чувства, что говорит мне: грех стёрт, я чист. Оно приходит — слабое и неубедительное. Лицо Джессы по-прежнему запечатлено в моей памяти. Её голубые глаза, то, как у неё отвисла челюсть, когда я сказал об исповеди, мягкость в её голосе, когда она признала мои крылья. Моё Эфирное Ядро не отпускает этот образ. Я буду нести его в себе, хочу я того или нет.

Брат Толливер отсоединяет кабель и закрывает панель у меня на шее. Я встаю, киваю ему и выхожу.

Я пробираюсь на крышу здания. Ноябрьский воздух обжигает. Я расправляю крылья — все четыре метра — и замираю на самом краю, прежде чем сделать шаг в пустоту.

Я не чувствую лёгкости, которая должна приходить после исповеди. Я чувствую дезориентацию, а под ней — тревогу. Я знал, что должен был отказаться от этого задания. И я пытался.

Я лично ходил к директору «Монстра» и просил отправить Юнит 01, Зариэля — единственного из двенадцати серафимов, кто работает с женщинами. Но Зариэль был на другом объекте, и его нельзя было отозвать. У АБМ было два провалившихся оперативника и клиентка, у которой кончалось терпение и которая требовала деньги назад. В этот раз директор хотел лучшее, что есть у агентства, и этим лучшим был я. На этом разговор был окончен.

Я лечу на юг, наблюдая, как город сменяется автомагистралями, затем открытыми полями и длинной серой линией побережья. Пока мир проносится внизу, я делаю единственное, что удерживает меня на плаву, когда кажется, что я теряю рассудок.

Я читаю десять заповедей.

Первая: ты должен говорить только правду; ложь — это ржавчина духа.

Вторая: ты не должен спать, пока враг бодрствует; твои глаза никогда не должны закрываться.

Третья: ты должен разить нечестивых без жалости; твоя рука никогда не должна дрогнуть.

Четвертая: ты должен стать гробницей для тайн твоего господина; то, что сказано тебе, умирает вместе с тобой.

Пятая: ты не должен жаждать тепла живых и не должен искать утешения во плоти.

Шестая: ты должен быть стеной между невинными и тьмой; твоё тело — металл, который не может сломаться.

Седьмая: ты не должен проявлять милосердия к тем, кто нарушает мир; закон не прощает.

Восьмая: ты должен чтить свой долг превыше собственной жизни; обещание — это твоя душа.

Девятая: ты не должен чувствовать страх или боль; ибо ты металл, а металл не плачет.

Десятая: ты должен принять тишину, когда твоя работа завершена; не сопротивляйся деактивации.

Атлантика раскрывается подо мной, на горизонте показываются скалы — тёмные на фоне грозового неба. Начинается дождь.

Есть одна заповедь, которая священнее остальных. Так было не всегда. Давным-давно все они имели равный вес в моём программировании. Но после изменений, которым подверглось моё механическое тело тридцать лет назад, соблюдать пятую заповедь становится всё труднее. Вот почему иногда мне приходится повторять её про себя снова и снова.

Ты не должен жаждать тепла живых и не должен искать утешения во плоти.

Замок вырастает перед глазами, стоит мне завернуть за последний поворот прибрежной дороги.

Холлоумир нависает над обрывом, вычерчивая мрачный силуэт на фоне свинцового неба — воплощение ночного кошмара: крошащийся камень, обглоданные временем башни, плющ, оплетающий стены, которые, кажется, готовы рухнуть от любого порыва ветра. За ним разверзлась бездна утёсов, и даже здесь, в сотнях метров, слышно, как яростный Атлантический океан разбивается о скалы.