Я запомнил всё о Джессе. Тепло её кожи против моей стали, то, как звучит её голос, когда она устала, когда забавляется, когда боится… То, как она смотрит на меня, когда бросает вызов моим убеждениям, и как — когда хочет, чтобы я коснулся её. Я знаю, как она дышит во сне.

Иногда я впадаю в уныние, гадая, что она думает обо мне. Я для неё просто любопытный объект, опыт, который она сложит в своё прошлое и со временем перестанет вспоминать?

Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Например, мне нравится Ясмин Байярд. Она умна и красива, и мне нравится работать с ней. Но присутствие Ясмин никогда не выбивало меня из колеи. Я могу стоять рядом с ней, и мои системы остаются стабильными. Она привлекательна, и я могу признать это так же, как признаю структурную целостность хорошо построенного моста. Это регистрируется, и я иду дальше. С Джессой ничего не идёт дальше.

Всё остаётся, накапливается и переписывает нечто фундаментальное в моей архитектуре.

Величайшее доказательство — то, что «Талос Дайнэмикс» не смогли переписать мои заповеди. Они пытали меня, кондиционировали, угрожали комнатой с расплавленным металлом, перестроили моё тело и дали анатомию, призванную развратить меня изнутри. Пять веков модификаций, и ни одна не смогла изменить то, что Да Винчи выгравировал на моём ядре в 1502 году. Но Джесса сделала это меньше чем за день. Она заставила меня добровольно нарушить пятую заповедь, заставила желать, искать и брать. Она даже заставила меня лгать. Чтобы защитить её. Она заставила меня выбрать её вместо моей собственной чистоты. Я бы нарушил каждую заповедь снова ради неё, прямо сейчас, без колебаний.

Я не знаю, что чувствуют люди и монстры из плоти и крови, когда влюбляются. У меня нет детства, нет первой влюблённости, чтобы научить меня, как выглядят эти паттерны. Но это должно быть оно. Эта потребность в том, чтобы она была счастлива и имела всё, чего хочет, эта готовность отдать себя, чтобы она могла выйти отсюда целой и невредимой. Я не возражаю, что она оставит меня позади. Я не возражаю, что мне придётся исчезнуть, потому что я не могу функционировать без неё.

Я бы отдал своё Эфирное Ядро за неё. Может быть, мне стоит попросить АБМ разобрать меня, когда всё закончится, использовать мои части для других проектов, а крылья расплавить. Но моё алхимическое сердце… я хочу, чтобы они положили его в коробку и отправили Джессе. Она могла бы хранить его на полке или закопать в своём саду. Пока оно у неё, какая-то часть меня будет с ней. Моё сердце в её руках.

Я возвращаюсь в настоящий момент. Я смотрю на затылок Джессы. Она стоит на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив себя руками, и что-то бормочет под нос. Я не понимаю, почему ей нужно так много времени.

Ответ очевиден. Нет, она не любит меня. Люди не влюбляются за день, а у неё за плечами годы бедности и опоры только на себя. Я хочу заключить её в объятия, но борюсь с этим импульсом. Я хочу сказать ей, что всё в порядке, что я понимаю и не держу на неё зла.

Несколько минут я молчу. Её страдание усиливается. Она дрожит, хотя температура не изменилась, а её дыхание становится поверхностным. Она доводит себя до паники, и я не могу просто стоять и смотреть, как она страдает, если могу это прекратить.

Я делаю шаг к ней и касаюсь её волос. Она замирает.

— Мы с тобой не одно и то же, — говорю я. — Я понимаю это и принимаю. Хотя я влюбился в тебя, я знаю, что чувства не взаимны.

— Кастиен, не говори так. Не говори, что любишь меня, пожалуйста. Это неправда.

— Но это правда.

— Этого не может быть. Мы не знаем друг друга. Даже немного. Мы… мы были поглощены желанием, похотью… — Она замолкает, и я слышу, как она сглатывает. — И я знаю, что сказала тебе, что это не неправильно, и я до сих пор в это верю. Это не так. Но в то же время похоть — это не любовь, правда?

Она неуверенна. Я слышу это по тому, как вопрос колеблется в конце, словно она спрашивает себя так же сильно, как спрашивает меня. Ей не следует быть неуверенной, но она истощена, живёт на адреналине и страхе.

— В этом кроется самая большая разница между нами, — говорю я ей. — У тебя есть настоящее прошлое, вещи, которые сформировали тебя в ту, кто ты есть, вещи, заставившие тебя выстроить стены. Ты выросла в бедности, тебе приходилось заботиться о матери, мир не был добр к тебе, и всё это научило тебя быть осторожной со словом «любовь». Это мудрость, а не слабость. Между тем, у меня никогда не было ничего, кроме моей программы. Это первый раз, когда я по-настоящему думаю и принимаю решения сам. Даже если технически я старше тебя, если мы рассмотрим мою человечность — если она у меня есть, и я действительно не просто машина, — что ж, моя человечность юна. Я наивен, у меня ноль опыта. Мне легко влюбиться. Тебе — трудно.

Она мрачно усмехается.

— Сказал как настоящий психолог. Ты, наверное, лучше справился бы с моей работой, чем я когда-либо смогу.

Я пропускаю пальцы сквозь её волосы.

— Ты удивительна, и ты можешь сделать всё, что захочешь, всё, на что нацелишься. Давай, Джесса. Ответь на вопрос.

Она кивает, но молчит. Я отхожу, чтобы дать ей пространство.

Она колеблется ещё несколько минут, а я оглядываюсь по часовне, на грубые каменные стены, свечи и дверь сейфа. Это место, где умирает моя душа, если она у меня есть. Когда я выйду отсюда, я не буду прежним. Кем бы я ни был до того, как полюбил её — та версия меня ушла, а всё, что останется, будет нести форму её отсутствия, пока работает моё Эфирное Ядро.

Джесса выпрямляет спину. Её голос звучит чисто и твёрдо, без дрожи или колебаний.

— Нет, я не люблю его.

Моё алхимическое сердце разбивается. Не буквально, потому что это невозможно, но что-то внутри моей груди обрушивается внутрь, и на долю секунды система даёт сбой, все процессы замирают, прежде чем перезапуститься в конфигурации, которая кажется выпотрошенной. Из моих глаз стекают по щекам два тонких полупрозрачных ручейка серебристой жидкости. Я поднимаю руку и стираю их пальцами, а затем смотрю на мерцающий остаток. Это и есть то, что называют плачем?

Тяжёлый, стонущий звук выводит меня из оцепенения. Дверь сейфа открывается, и факелы внутри загораются сами собой.

Джесса поднимается на ноги. Она оборачивается, и я вижу, как шок овладевает её чертами.

— Ты держался на расстоянии, — говорит она. — А что, если бы я сорвалась и разбилась насмерть?

— Я знал, что ты этого не сделаешь.

Она глубоко вздыхает.

— Мне жаль.

Мы смотрим друг на друга.

— Твои глаза… — начинает она, её взгляд прослеживает серебряные дорожки на моих щеках. — Это…

Я прерываю её и указываю на открытый сейф.

— Хочешь, чтобы я пошёл с тобой? Думаю, ловушек больше нет, и ты в безопасности.

— Пожалуйста, пойдём со мной.

Я киваю и подхожу ближе, но жду, когда она поведёт. Когда она отворачивается и входит в сейф, новые серебряные слезы падают из моих глаз, стекая по лицу и падая на каменный пол. Она их не видит, и я благодарен за это.

Мы оба останавливаемся на пороге.

Видя, что находится в сейфе Холлоуэев, я понимаю… Джесса больше не нуждается во мне. Она никогда по-настоящему не нуждалась во мне.

От пола до потолка сейф заполнен золотыми слитками, платиновыми брусками, драгоценными камнями и ювелирными изделиями.

Я стою в дверном проёме, не в силах пошевелиться. Золотые слитки сложены аккуратными пирамидами на полу, покоясь на пышных бордовых коврах, которые выглядят так, будто их соткали столетия назад, но они не постарели ни на день. Платиновые бруски лежат рядом в таком же порядке. Сотни слитков. Я не знаю, как сосчитать такое богатство. У меня нет для него системы координат.

Стены заставлены полками, заполненными стеклянными шкатулками. Внутри лежат драгоценные камни: бриллианты, топазы, сапфиры, рубины и изумруды. Некоторые камни рассыпаны на бархатных подушечках, другие вправлены в украшения — ожерелья, перекинутые через шёлк, тиары на подставках, кольца, серьги и броши.