Между полками на стенах висят картины в позолоченных рамах. Старинные, такие, которым место в музеях за стеклом и веревочными ограждениями. Полотна потемнели от времени, но краски всё ещё яркие и живые. Я не узнаю ни одной из них. Они были заперты в этом сейфе так долго, что мир либо забыл об их существовании, либо никогда о них не знал.

На каменных пьедесталах установлены скульптуры: женский торс из бледного мрамора, бронзовая голова с завитками, высеченными так тонко, что они кажутся мягкими на ощупь, ребенок, тянущийся вверх обеими руками с широко расставленными пальцами.

У дальней стены стоят витрины, заполненные монетами. Отсюда мне не видно деталей, но я ожидаю, что они редкие и древние. Деревянные ящики хранят свёрнутые пергаменты. На отдельной полке теснятся книги с потрескавшимися кожаными переплётами, и я уверена, что это первые издания. Возможно, иллюминированные рукописи, тексты, за возможность изучить которые учёные убили бы, а коллекционеры отдали бы целые состояния.

Я делаю несколько шагов вглубь комнаты и оседаю на пол. Складываюсь пополам, прижимая ладонь ко рту. Сейф невероятно полон, и я сижу посреди него, как ребёнок, попавший в чужой сон.

Это моё. Всё это. По праву рождения, по крови и потому, что я выжила там, где не смог выжить ни один другой Холлоуэй. Никто не оспорит это. Никто не сможет у меня это отнять.

Я официально одна из богатейших людей в мире.

Мой мозг отказывается это принимать. Я была бедной всю жизнь. Делила аренду с мамой в тесной квартире, где еле работало отопление, ела лапшу быстрого приготовления на ужин больше вечеров, чем могу сосчитать, проверяла баланс банковского счета перед покупкой кофе и решала, что не могу себе его позволить. Я носила одни и те же ботинки три года, потому что их замена не входила в бюджет, и лгала маме о том, что обедала вне дома, чтобы она не волновалась, что я пропускаю приёмы пищи. Это была моя жизнь час назад. Это была моя жизнь сегодня утром.

Вещи, о которых я никогда даже не думала, теперь стали возможными. Моя психологическая практика всегда была мечтой, и остаётся ею, но, когда я была на мели, она казалась огромной. Тянуться к звездам. Теперь она кажется маленькой, незначительной. Я могла бы открыть десять практик. Могла бы финансировать исследования, нанять лучший персонал и лечить пациентов, которые не могут платить, потому что мне не нужны их деньги. Я могла бы сделать всё, что когда-либо хотела, и едва ли заметила бы убыток в том, что лежит в этой комнате.

— Ты в порядке? — спрашивает Кастиен.

Я качаю головой. Пока не могу подобрать слова.

— Вижу, там есть ещё одна дверь, — говорит он. — Как думаешь, она ведёт к выходу?

Его практичность вырывает меня из транса. Я прочищаю горло и заставляю себя подняться на ноги.

— Да, — говорю я. — Думаю, она ведёт к пляжу. Нам понадобится помощь. Возможно, вертолёт.

— Я могу связаться с Ясмин Байярд и попросить об этом, как только мы выберемся.

Я смеюсь.

— Можешь поверить, что я могу позволить себе оплатить вертолёт? — я подхожу к ближайшей пирамиде из золотых слитков и провожу пальцами по верхнему. — Чёрт возьми, думаю, я могу позволить себе купить частный самолёт.

Кастиен оглядывает комнату.

— Думаю, на то, что здесь находится, можно купить многое. Замок, остров, целую страну.

Из моего горла вырывается визг, высокий и невольный, а затем я пускаюсь в пляс. Я кружусь мимо витрин с драгоценными камнями, подпрыгивая. Заглядываю в стеклянные коробки и смотрю на рубины размером с виноградину.

— Мне нужно провести оценку всего этого, — говорю я, возвращаясь к картинам. — Понадобятся эксперты, бухгалтеры, юристы. Мне понадобится целая команда только для того, чтобы каталогизировать всё, что у меня есть.

— Поздравляю, Джесса. Ты сделала это.

Я поворачиваюсь к нему, и моя улыбка гаснет.

Он стоит у входа, жесткий как статуя. Его крылья плотно прижаты к спине, плечи напряжены, а тело выглядит так, будто он готовится к удару. На его щеках дорожки — две тусклые серебристые линии. Я знаю, что это следы высохших слёз. Вид этих слёз высасывает из меня всю радость.

— Я бы не справилась без тебя, — шепчу я. — Спасибо, Кастиен.

Он кивает, но не смотрит на меня. Его взгляд прикован к точке где-то над моим плечом.

— Посмотрим, куда ведёт выход?

Он идёт ко второй двери раньше, чем я успеваю ответить, и дёргает её. Ничего не происходит. Нет ни ловушки, ни последнего испытания. Я смотрю, как он проходит сквозь неё, и не могу не задаться вопросом…

Это конец для нас? Должен ли он быть таковым?

Я что-то чувствую к нему, и это не просто похоть. В этом я уверена. Но всё, что произошло за последние двадцать четыре часа, было настолько интенсивным, настолько спрессованным, что я не могу сказать, где заканчивается адреналин и начинаются настоящие эмоции. Мне нужно время, чтобы сесть, не чувствуя угрозы смерти над головой, и разобраться в своих чувствах, чтобы давление выживания не искажало всё вокруг.

Я знаю, что разбила ему сердце. Я видела, как это произошло. Его глаза мерцали и тускнели, и слёзы бежали по лицу, возможно, впервые в жизни. Но другого пути не было. Магия требовала правды, а правда в том, что я его ещё не люблю. Я не верю, что можно полюбить кого-то за один день, каким бы необыкновенным он ни был.

Но это не значит, что любовь невозможна.

Он сказал мне, что любит меня, и я верю ему. Его эмоции юны и беззащитны, свободны от стен, которые я годами строила вокруг себя. Он чувствует без фильтров, не перепроверяя себя. Я не такая. Я ставлю всё под сомнение, особенно собственные чувства, потому что видела, что бывает, когда люди путают страсть с любовью. Но я на пути к этому. Я чувствую, как оно растёт. Нечто, что началось как влечение и любопытство, стало глубже, тяжелее и труднее для игнорирования. Мне просто нужно время, чтобы понять: реально ли это, или двадцать четыре часа в смертельно опасных условиях заставили меня принять облегчение от того, что я жива, за нечто большее. Легко перепутать похоть с любовью или любовь с похотью.

— Ты идешь?

Я выхожу из оцепенения и спешу за ним.

— Да, конечно.

Я следую за ним в широкий коридор, который ведёт вверх. Воздух становится теплее с каждым шагом, соль и ветер заменяют сырой холод пещер, и вскоре мы выходим на пляж. Солнце высоко в небе, и его тепло на моей коже кажется благословением. Слава Богу, дождя больше нет. Для ноября в Корнуолле день на удивление прекрасный, и я предпочитаю считать это знаком того, что дела наконец поворачиваются к лучшему.

Над нами в небо уходят скалистые утёсы. Отлив, песок влажный и тёмный там, где отступила вода.

Я оглядываюсь на вход в пещеру и замечаю, что снаружи он ничем не примечателен. Это тень на скале, неглубокая вмятина, на которую никто не обратил бы внимания. Вероятно, гламур — магия, скрывающая вход от всех, кто не знает о нём.

Я открываю рот, чтобы заметить, как это хитро устроено, но что-то падает сверху на меня. Я слышу, как камни осыпаются по скале, а потом всё погружается во тьму.

В ту же секунду, как мы выбираемся из пещер, я подключаюсь к ближайшей вышке сотовой связи и набираю номер Ясмин. Мне не нужен физический телефон, чтобы совершить звонок. Она отвечает после первого же гудка, и я приказываю ей отправить вертолёт по нашим координатам.

Прежде чем я успеваю завершить вызов, электричество поражает меня с нескольких сторон. Внезапный скачок напряжения проносится по моим внутренним системам, вызывая тяжёлые помехи в оптическом канале. Из плечевых суставов и открытых точек подключения на коленях вылетают искры.

Я слышу, как позади меня падает Джесса.

Мои моторные функции отказывают, и тяжёлый каркас рушится на влажный берег. Я фиксирую четыре провода, прикреплённых к моей броне. Зазубренные наконечники глубоко вонзились в стыки пластин, и непрерывный ток нарушает работу моих основных систем. Нейронная сеть не справляется с блокировкой помех. Физическая боль переполняет сенсоры, и я не могу, как обычно, вытеснить её в фоновую обработку. В прошлом я переносил импульсные атаки без подобных сбоев.