— Как это возможно?

— Холлоуэи построили её как место для последнего отдыха перед финальным испытанием. Они знали, что любой наследник, прошедший через «Спираль Эхо», будет психологически уничтожен, поэтому хотели дать им немного комфорта перед последним рывком. Комната поддерживается той же магией, что питает ловушки. Крупица милосердия, спрятанная в проклятии.

Я подхожу проверить примыкающую каморку и морщу нос. Там средневековый нужник и умывальник. Не идеал, но сойдет. Когда я выхожу обратно, Кастиен всё ещё стоит там, где я его оставила, озираясь по сторонам, будто ожидая, что комната исчезнет.

— Понятия не имею, сколько сейчас времени, — говорю я.

— Десять вечера, — отвечает он.

— Я вымотана, голодна, и у меня всё болит. Нам нужно отдохнуть пару часов, прежде чем идти к сейфу. Это испытание тоже не из лёгких. Мне нужно собрать мысли в кучу, если я хочу его пройти.

— Понимаю.

Кастиен выбирает один из стульев и садится. Спина прямая, руки лежат на коленях. Выглядит как статуя.

Я хмурюсь.

— Что ты делаешь?

— Мне не нужен отдых. Я не сплю.

— А что ты делаешь вместо этого?

— Раз в три дня я перехожу в режим часового на два часа для дефрагментации систем, но при этом сохраняю бдительность.

— Должно быть, приятно. А теперь представь, сколько времени я трачу на сон.

Я направляюсь в пристройку, чтобы воспользоваться нужником и немного умыться. Впервые за весь день между нами есть стена, и я понимаю, что эта ночь будет странной. Нам придётся делить комнату, и я буду спать, пока он стоит на страже. Но я так устала, что, думаю, это не станет проблемой.

Когда я выхожу, я открываю деревянный сундук и нахожу именно то, на что надеялась. Сверху лежит средневековая ночная сорочка, а под ней — припасы в плетёной корзине: сушёная еда, которая выглядит так, будто её приготовили сегодня утром, вино и бутылка чистой воды.

Я вытаскиваю сорочку, и Кастиен отворачивается. Я принимаю это как разрешение переодеться. Сорочка из мягкого льна, с длинными рукавами, скромная, доходит до самых лодыжек. Удивительно удобная. Я собираю еду и вино, приношу всё к столу, подготавливая тарелку с хлебом, твёрдым сыром, вяленым мясом и сухофруктами. Всё на вкус идеально, будто приготовили сегодня, а не столетия назад.

— Магия сохраняет всё и делает это безопасным для употребления, — объясняю я, наливая вино в кубок. — Хотя тебе это неинтересно, раз ты не ешь. Ещё одно благословение.

Кастиен поворачивается ко мне и кладёт руки на стол.

— Я часто забываю поесть, — говорю я между кусочками. — Когда я занималась исследованиями или готовилась к экзаменам, я так фокусировалась, что чуть не падала в обморок, прежде чем вспоминала, что голодна.

— Зачем ты так себя наказываешь?

Я смеюсь.

— Это не наказание. Просто так я функционирую, когда нахожусь в стрессе. Или, скорее, не функционирую.

Вино старое и крепкое, чувствую, как оно быстро начинает действовать, согревая меня и расслабляя мышцы. Я не привыкла к алкоголю, и половины бутылки хватает, чтобы стать смелой. Оно также «согревает» меня в другом смысле: тепло разливается внизу живота каждый раз, когда я ловлю его взгляд на себе.

Когда я заканчиваю есть, я откидываюсь на спинку стула и изучаю его лицо.

— Можно тебя спросить?

— Да.

— Что ты обо мне думаешь? По-настоящему, а не то, что ты должен говорить как мой телохранитель.

— Не уверен, что понимаю.

— Да, понимаешь. И ты не должен уметь лгать или игнорировать прямые вопросы, верно?

— Верно.

— Так скажи мне. Что ты обо мне думаешь?

Он молчит, но я терпелива. Это всё вино — я чувствую себя такой игривой, хочется подразнить его. Но я и серьёзна. Я хочу знать.

— Я думаю, ты умна, — говорит он. — Храбра до безрассудства и упряма до невозможности. Ты споришь со всем, включая концепции, существующие веками.

— Это плохо?

— Нет. Это восхитительно.

Жар разливается по груди.

— Что ещё?

— Ты красива. Впрочем, ты и сама это знаешь. Ты движешься так, будто тебе принадлежит любое место, куда ты входишь.

У меня перехватывает дыхание.

— Что-то ещё?

Его голос становится ниже.

— Ты заставляешь меня хотеть того, чего я не должен хотеть. Чувствовать то, что не должен чувствовать.

— Было бы так уж плохо, если бы мы немного поэкспериментировали? Мы нравимся друг другу. Я хочу тебя, а ты хочешь меня.

Я прикусываю нижнюю губу и хлопаю ресницами, глядя на него. Я веду себя слишком очевидно, но мне плевать. С ним, думаю, очевидность — ключ к успеху.

— Джесса…

— Я знаю, что ты не хотел анатомию, которая у тебя есть, но, может, она дана тебе не просто так? Разве всё в жизни не происходит не просто так?

Его руки сжимаются в кулаки на столе.

— Это только твоё любопытство? — спрашивает он.

Я серьёзно обдумываю это, затем качаю головой.

— Нет. В смысле, да, но не только любопытство. Не знаю, как объяснить.

— Тебе не нужно объясняться передо мной.

— Секс — это не грех, если двое людей нравятся друг другу и есть согласие, Кастиен.

— Если это вне брака — грех.

Я смеюсь. Знаю, звучит пренебрежительно, даже грубо, но ничего не могу с собой поделать.

— Брак — это концепция, придуманная обществом. Он не священен, он практичен.

Он качает головой.

Это то, о чём я спорила раньше. Моя подруга Дениз не слушала, когда я пыталась объяснить это до того, как вышла за того контролирующего придурка, которого называет мужем. Теперь она заперта с двумя маленькими детьми и мужчиной, который проверяет её телефон и не пускает никуда одну. Кто-то может назвать меня циничной из-за таких мыслей, но я просто не наивна.

— Ты считаешь, я не права? — давлю я. — Ты ведь прочитал сотни книг, изучал историю. Даже если ты был заперт в катакомбах и бункере большую часть времени, ты точно знаешь, как всё началось.

Кастиен слегка склоняет голову, отводя взгляд. Перемена в его поведении говорит мне, что спорить на этот счет он не станет. Напротив, он готов признать мою правоту.

— Первые задокументированные брачные церемонии датируются примерно 2350 годом до н. э. в Месопотамии, — говорит он. — До этого люди жили в свободно организованных группах с множеством партнеров. Когда охотники-собиратели перешли к оседлому земледелию, им потребовались более стабильные структуры.

— Именно. И зачем им понадобились эти структуры?

— Чтобы объединять семьи и сохранять богатство в рамках родословной. Чтобы создавать альянсы для экономической и политической выгоды.

Его голос звучит неохотно, словно ему не нравится признавать реалии жизни. Ещё одна человеческая черта, на мой скромный взгляд.

— Верно. Брак был не про любовь, Бога или священные узы. Он был про собственность и власть. Тысячи лет это был способ получить родственников и расширить рабочую силу семьи. Женщин привязывали к мужчинам, чтобы они знали, какие дети их. Это была деловая сделка.

— Церковь…

— Вмешалась гораздо позже, и даже тогда это было про контроль. — Я становлюсь слишком страстной в этом обсуждении. Нужно притормозить. — Браки по любви стали обычным явлением только около двухсот пятидесяти лет назад. До этого, если ты выходила замуж по любви, а не по практическим соображениям, общество смотрело на тебя свысока.

Глаза Кастиена снова находят мои. Он кивает.

— Ты права.

— Я знаю, что права. Но слушай… Это не значит, что я не верю в брак или не уважаю людей, которые женятся по любви. Или по любой другой причине, если двое взрослых людей осознают свои намерения. Я просто считаю, что умнее осознавать: брак в своей основе — социальный контракт, и двое людей должны очень хорошо узнать друг друга, прежде чем сделать этот шаг.

Я встаю со стула и обхожу стол. Он не отодвигается. Сердце колотится, но я протягиваю руку и касаюсь его лица, ведя пальцами по стальной щеке вниз к челюсти. Его глаза сияют ярче — единственный признак того, что моё прикосновение на него влияет.