— Постой, — прошептала Ванесса. — Ключи от машины.

Я снова повернулся к ним. Виктор уже достал нож.

— Живо, — сказал он.

— На случай, если ты не выйдешь, — сказала Ванесса с подобием виноватой улыбки.

Я пошарил в кармане и отдал ей ключи. Все равно без бензина они далеко не уедут.

Так что в дом я вошел один.

Луна светила в большое окно, заливая холл волшебным, почти нереальным светом. Должно быть, открытая дверь вызвала сквозняк: по полу заскребли сухие листья, и вдруг за спиной раздался резкий грохот. Дверь захлопнулась.

Я затаил дыхание и прислушался. Не разбудил ли этот грохот кого-нибудь? Все, что я слышал, — то же капанье, что и прежде. И скрип, словно кто-то ступал по половицам, только доносился он из-под пола. Я посмотрел вниз. Наверное, просто разыгралось воображение, но кое-где казалось, будто доски шевелятся. Я поднял голову и огляделся. С прошлого раза вроде бы ничего не изменилось. Если не считать двери в комнату, где спали летучие мыши. Я не помнил, чтобы мы закрывали ее перед уходом, но сейчас она была совершенно точно закрыта.

Я подошел к разбитому роялю и груде мебели, открутил крышку канистры и вылил половину содержимого на эту кучу. Остальное выплеснул на пол. Достал спички. Когда я чиркал одной из них, послышался тяжелый чавкающий звук — будто кто-то выдернул ногу из трясины. Я быстро огляделся. Бросил спичку, и мгновение спустя вспыхнуло пламя. Я завороженно смотрел, как огонь расползается по полу и лижет обои, поднимаясь все выше.

Со стороны рояля донесся звук, похожий на пистолетный выстрел, а следом — высокая нота. Затем еще один выстрел и нота чуть ниже; я понял, что это лопаются рояльные струны. Вверх взметнулся высокий язык пламени, когда огонь добрался до холста испорченной картины. Сначала от жара он свернулся, а затем распрямился. Словно огонь выжег слои грязи, сырости и паутины, времени и запустения, и проступил портрет. Мужчина был одет в такую одежду, какую я видел в библиотечной книге — той самой, про Гамлета. Так что картине, возможно, были сотни лет. Но что не укладывалось в голове, так это то, что я видел это лицо уже дважды. Один раз — в окне этого дома, а второй — на фотографии в исправительном заведении «Роррим». С другой стороны, это явно сходилось со словами Фейхты Райса о вечном существе, которое можно уничтожить лишь огнем. Я содрогнулся, когда лицо передо мной ожило и перекосилось от ярости, пока краска плавилась и текла. А затем мужчину поглотило пламя.

Раздался негромкий треск. На этот раз не со стороны рояля, а возле лестницы. Я увидел, как нечто похожее на змею протискивается меж двух половиц. Снова треск, уже ближе ко мне, и еще один отросток вывернулся из-под пола в лунный свет, извиваясь и крутясь, словно вслепую что-то нащупывая. Мне незачем было подходить ближе, чтобы понять, что это такое. И подходить ближе мне не хотелось. Это были корни дерева.

В этот миг за одной из дверей на галерее раздался вопль. Он мог принадлежать зверю, а мог и человеку. В любом случае это был крик, который не просто пробирал до мозга костей, но и ранил прямо в сердце и душу. Крик, вместивший в себя все. Отчаяние. Страх. Ярость. Одиночество. Он висел в воздухе еще долго после того, как смолк. Дверь отъехала в сторону. И раздался еще один звук. Негромкий хруст, словно кто-то снимает жесткое пальто. Очень большое пальто. В свете пламени, взобравшегося по обоям до самого потолка, я увидел, как в дверном проеме шевельнулось нечто огромное. Большое, тонкое, кожистое крыло.

Короче говоря, пора было убираться оттуда.

— Живее! — Я бросился вниз по ступенькам крыльца.

Виктор и Ванесса стояли как вкопанные, уставившись на что-то у меня за спиной.

— Да живее же! — повторил я, оборачиваясь посмотреть, на что они уставились.

Корни. Они лезли из земли вдоль всего фасада дома, ползли к ногам близнецов — тонкие, подрагивающие, словно усики улиток. Но позади корни были толщиной с анаконду.

— Они ползут за вами! — взревел я. — Они хотят сожрать вас на ужин!

Наконец до них, кажется, дошло: они развернулись и бросились за мной. Я уже слышал треск пламени в доме, но не оглядывался, а просто мчал во весь опор. Подбегая к воротам, я заметил, что они движутся. Должно быть, от ветра. Никакого ветра я не чувствовал, но это наверняка был ветер! С глухим жалобным стоном кованая створка медленно качнулась и со щелчком захлопнулась ровно в тот миг, когда я до нее добежал. Я ударил ногой по прутьям, но на этот раз створка не поддалась. Я обернулся и увидел бегущих ко мне близнецов. Будь обстоятельства иными, вид их хромающей, ковыляющей пробежки показался бы мне забавным: они едва-едва опережали ползущие за ними по пятам корни. Я схватился за ручку ворот, чтобы нажать на нее, а другой рукой вцепился в кованые прутья, чтобы толкнуть створку.

Меня словно кувалдой огрели меж лопаток.

Такой боли мне еще испытывать не доводилось: она пронзила от макушки до кончиков пальцев ног, бушевала внутри, окутывала снаружи, была везде и сразу. Электрический удар. Вольты, ватты, амперы — что бы там ни было, — пульсировали в теле, но я не мог даже вскрикнуть, потому что челюсти намертво свело судорогой. Все мышцы одеревенели, и я не мог разжать пальцы на ручке ворот. Напротив, казалось, хватка лишь крепнет, словно я пытаюсь выжать сок из черного кованого железа.

— Открывай! — закричал сзади Виктор.

— Быстрее, оно приближается! — заголосила Ванесса.

— Придурок не двигается, просто стоит и трясется, — сказал Виктор.

— Так убери его с дороги!

Несмотря на лютую боль, я мог и слышать, и соображать, но не мог разомкнуть губ, чтобы предупредить их. Я почувствовал, как руки Виктора вцепились мне в плечи, услышал стон, а затем — крик Ванессы. Мне удалось повернуть голову ровно настолько, чтобы увидеть их. Как я уже говорил, при других обстоятельствах я бы наверняка расхохотался. Мы втроем замкнули одну электрическую цепь — трясущаяся, пляшущая цепочка из трех безмолвных тряпичных кукол. Теперь мы сами стали киносеансом, освещенным луной и пламенем, пробившимся сквозь крышу дома и окрасившим рваные тучи снизу в желтый цвет. Фильм ужасов с корнями, подбирающимися все ближе и ближе, с воем, то нарастающим, то затихающим в Зеркальном лесу, словно вой обезумевшего от луны оборотня.

Я почувствовал, как Виктор дергает меня за плечо, будто пытаясь оторваться. Но потом понял, что кто-то тянет его самого. Пальцы на плечах разжались, но уцепились за рубашку. Я почувствовал, как она трещит, срываясь с меня, и услышал их вопли. Раз они могли кричать, значит, вырвались из электрической цепи. Я снова повернул голову и увидел, как близнецов волочит по земле обратно к пылающему дому. Тонкие корни оплели их ноги; они брыкались и пытались уцепиться за гравий, точно пойманный в лассо обезумевший скот. Какая участь их ждала? Их сожрут, как Тома, или они исчезнут, как Толстяк со своими магицикадами? Или их поглотит пламя? Я не знал, лучше это или хуже моей участи — поджариваться здесь, пока не взорвутся мозг и сердце, ведь я чувствовал, что именно это уже и происходит. Но я почувствовал и кое-что еще. Опустил взгляд. Один из бледных, голых корней обвился вокруг ноги. А следом подобрался другой, обернувшись вокруг лодыжки раз, два, три, прежде чем натянуться и потянуть. Сперва осторожно, потом сильнее. А затем — изо всех сил. Подошвы заскользили назад по гравию, а тело и голова подались вперед. Руки вытянулись, и ладонь, державшаяся за прут, съехала вниз, пока не уперлась в инициалы «Б. А.». Но обе мои руки держали намертво, и поделать с этим я ничего не мог.

Корни растягивали меня, словно я был резиновым; спина вопила от боли, голова раскалывалась, плечи, казалось, вот-вот выскочат из суставов. И вдобавок ко всему слышалось, будто оборотень подбирается все ближе и ближе.

Ноги оторвались от земли, и в то же мгновение в теле словно щелкнул выключатель. Предохранитель. Заземление пропало. Без контакта с землей электрический ток больше не шел сквозь тело.