— Что кто-то заранее предположил, будто я захочу вскрывать станцию резаком.

Архивариус промолчал, наверное, тоже предположил.

Мира Сенн ждала у смотрового окна нижнего дока. Невысокая женщина лет сорока по внешности. Левую половину головы закрывал технический обруч нейросвязи, на рабочем комбинезоне не было ничего, кроме номера зоны и знака Хранителей.

За стеклом стояла капсула. Меньше «Кокона», зато почти вдвое толще. Короткий яйцевидный корпус, четыре манипулятора, кольцо двигателей и никакой попытки выглядеть быстрой. Правильная форма для машины, которой надо пережить давление, а не понравиться пилоту.

— «Капля-шесть», — сказала Мира. — Сертификат давления обновлён шесть дней назад. Левый наружный манипулятор после ремонта, ограничение по усилию семь процентов.

— Почему не заменили?

— Потому что до вчерашнего вечера он был нужен геологам, а не вам.

— Ещё один хороший ответ.

Она кивнула на мой правый плечевой фиксатор под комбинезоном.

— Ваше ограничение указано в медицинском допуске.

— Оно любит путешествовать впереди меня.

— Ручные усилия в капсуле не нужны. Манипуляторы работают через силовой контур.

— Поэтому я и заплатил за капсулу.

Мира не улыбнулась. На Европе, видимо, чувство юмора тоже тарифицировалось отдельно.

Мы прошли к стенду. Буровой зонд выглядел как метровая секция серого цилиндра с раскрытой коронкой. Три режущих сегмента были погнуты внутрь. Четвёртого не было.

— Нашли?

— Нет. По телеметрии он отделился в момент контакта.

Я провёл датчиком по излому.

Свежий металл. Биологических остатков почти не осталось после аварийной промывки, но глубина деформации говорила сама.

Зонд не просто коснулся животного, он вошёл в него под усилием.

— Почему потеряли управление?

— Сбой навигационного волокна после ледового смещения. Автоматика ушла в безопасный подъём, но кабель закусило.

— И она продолжила вращение.

— Семь целых четыре десятых секунды.

Семь секунд для буровой коронки — немного, а вот для мягкого тела — почти вечность.

— Кто был на смене?

— Люди уже дали показания.

— Я не следователь.

— Понимаю.

Мира посмотрела на коронку:

— Поэтому вас и вызвали.

Вот теперь мне она понравилась.

Подготовка заняла двадцать шесть минут. Мои сенсоры подключились к «Капле» через изолированный шлюз. Видовую смесь оставил в герметичной кассете внешнего инъектора. Финальная дозировка была заблокирована до моей команды.

Бароконтур стоял на соседней платформе. Три цилиндрических секции, усиленные кольцами. Внутри — рабочая жидкость, фиксаторы и рама, которую можно было состыковать с капсулой без выхода в низкое давление.

Почти передвижная мастерская.

— Проверка связи, — проговорила Мира.

— Слышу хорошо, — отозвался ей.

— После отметки минус три километра внешнюю связь может рвать на ледовых включениях. Резерв — акустический канал станции.

— Если потеряем оба?

— Капсула возвращается по тому же маршруту.

— Ненавижу технику, которая заранее знает, когда я проиграл.

— Это называется безопасность, — сказал Архивариус.

— У вас с ней подозрительно много общего.

Док закрылся, а подо мной открылась вода.

Первое ощущение было не сильно приятным.

На Клеопатре над головой был камень, но я знал, что за ним вакуум. Здесь над капсулой лежали километры льда, и каждый километр имел массу.

«Капля» опускалась вдоль технического троса, почти не тратя собственную тягу. Свет станции быстро остался наверху. Вода стала чёрной. А чёрная вода всегда чем-то или кем-то занята.

В свете внешних панелей проплывали тонкие нити, похожие на волоски стекловаты. Несколько мелких прозрачных организмов прилипли к датчику температуры и сразу отпустили его.

Я выключил широкий прожектор, оставил только две узкие полосы света.

— До границы каверны четыре километра двести метров, — сообщил Архивариус.

— Импульсы?

— Пока ниже порога.

Через минуту корпус дрогнул, на дисплее прошла синяя полоса давления.

— Есть.

Второй импульс пришёл через четырнадцать секунд. Третий — через двенадцать. Я отключил активный сонар.

— Мы и так ищем того, кто кричит.

— У пассивной схемы дальность хуже.

— Но не добавит ему ещё один источник давления.

— Принято.

Мы пошли по разнице прихода волны на четыре приёмника корпуса. Колокол был севернее и ниже.

Следующий удар пришёл сильнее. Манипулятор в нише дрогнул. На внешнем корпусе ничего не повредилось, но мне стало понятнее, как животное оглушает добычу.

Это был не звук в человеческом смысле. Вода на долю секунды словно становилась чужой рукой и сжимала всё сразу.

— Амплитуда растёт.

— Мы ближе.

— Или животному становится хуже, — мне не понравился озвученный ИИ вариант.

Через два километра в темноте появилась ледяная стена. Каверна начиналась как пустота между слоями льда. Нижняя поверхность уходила вверх пологим сводом, из неё торчали минерализованные рёбра.

На рёбрах висели кладки. Сотни прозрачных лент, каждая шириной с ладонь, а длиной в несколько метров. Внутри темнели небольшие овальные тела.

Живой выводок, пока что.

Импульс ударил сбоку. Одна из ледяных пластин над кладкой треснула. Я дал обратную тягу и увёл капсулу ниже.

— Потеря внешнего слоя каверны ноль целых восемь десятых процента за последние девять часов, — сказал Архивариус.

— Если частота сохранится?

— До критического повреждения отдельных креплений кладки — от семи до четырнадцати часов.

— Мы видим вас у южной кромки. Животное последний раз проходило западнее, — включилась Мира Сенн.

— Не ведите меня по последнему положению. Дайте свежие датчики давления.

— Открываю, — на схеме появилось двадцать три станционных приёмника.

Убрал половину. Слишком далёкие только путали картину отражениями от льда. Осталось одиннадцать.

Первый импульс. Второй. Третий. Направление смещалось после каждого, но точка рождения — нет. Колокол почти не двигался.

— Двести восемьдесят метров за последнюю четверть часа, — подтвердил Архивариус.

Для существа такой длины это означало отдых, либо проблему. Но отдых обычно не ломает детский сад.

Я пошёл к источнику. На расстоянии шестисот метров вода начала светиться.

Крошечные организмы вспыхивали при каждом перепаде давления, рисуя волну голубыми полосами.

Первый фронт прошёл мимо меня. Второй ударил в ледяное ребро. Третий раскрыл темноту. Я увидел Ледяной Колокол.

Он лежал под сводом, почти касаясь его широкой верхней частью. Десять метров до льда, может чуть больше.

Передняя половина тела напоминала прозрачный купол, растянутый на мягких радиальных рёбрах. За ним тянулся более узкий мантийный мешок и длинные рулевые лопасти.

По здоровой ткани шли медленные волны сокращений. По левой задней стороне — нет. Там была рана.

Даже без увеличения увидел рваную полосу, темнее окружающей ткани. Один край втянулся внутрь. Из отверстия при каждом сокращении выходило облако белёсой жидкости и мелких фрагментов.

Колокол дёрнулся, купол сжался несимметрично. Вода ударила по моей капсуле. Аварийная подвеска приняла нагрузку.

— Система в норме.

— Животное — нет.

Я держался сзади и ниже. У здорового Колокола направленный импульс уходил вперёд от купола. Сейчас часть давления выстреливала вбок через неправильное сокращение. Плохая новость.

Хорошая была в другом. Кровообращение сохранялось. Температура ткани оставалась близкой к фоновой для активной особи. Купол не был разорван.

Три причины пока не списывать животное.

— Подходим.

— Рекомендованная дистанция по импульсу — не менее ста сорока метров.

— Для диагностики мне нужно сорок.

— Это не делает сто сорок неправильными.

— Зато делает их бесполезными.