— Есть мнение, что тебе стоит подать заявление в партию, — сказал он. — Из комсомола ты же уже вышел?

— Да, Филипп Денисович, по возрасту снят с учета, — ответил я.

— Вот именно, по возрасту, — подтвердил он. — Нужно было сразу в партию вступать.

Насколько я помнил, в будущем считалось само собой разумеющимся, что все офицеры КГБ были членами коммунистической партии, поэтому чуть ли не в первые дни своего пребывания в прошлом я покопался в памяти «моего» Орехова и выяснил интересную вещь. Дело было в том, что кандидат в члены КПСС должен был доказать, что он является авангардом рабочего класса, то есть всех подряд в партию не загоняли. В принципе, несколько лет назад даже в октябрята и в пионеры с комсомольцами никого насильно не гнали — поскольку членство в этих организациях сулило немало «плюшек», желающих и без этого было много. Конечно, «плюшки» октябрят были весьма эфемерными, но комсомольцы сейчас работали настоящим образом, в том числе и над повышением уровня благосостояния своих членов, и угроза «выгнать из комсомольцев» грозила не только моральными страданиями, но и материальными потерями. Кажется, через несколько лет ситуация изменится радикальным образом, но пока заветы Ильича не были пустыми словами.

То же самое касалось и Коммунистической партии, в которой состояло всего пятнадцать миллионов человек на весь многонациональный СССР. В партию старались отбирать лучших, и вопрос, который задал мне Бобков, слышали далеко не все, некоторым приходилось идти на различные ухищрения, чтобы получить хотя бы кандидатскую корочку. Конечно, это членство накладывало определенные обязательства — например, нужно было обязательно посещать партийные собрания, причем не для того, чтобы дремать на задних рядах. Но и наверх двигали в первую очередь коммунистов.

В КГБ, наверное, процент партийных был повыше, чем в среднем по стране, но и тут действовал тот же принцип, который на практике означал, что на высшие посты могли претендовать только истинные коммунисты. Все беспартийные оставались в низовом звене и могли сколько угодно манкировать собрания и другие инициативы, а заодно ставить крест на возможной карьере. Это не было писаным правилом, но это тоже было традицией, которая сильнее любых инструкций.

В общем, после этих открытий я уже и сам подумывал написать заявление — останавливало только то, что самотек в партийной системе Советского Союза не приветствовался категорически, хотя и рассматривался. Но я почему-то был уверен, что мне когда-нибудь сделают предложение, от которого нельзя будет отказаться. Впрочем, отказываться я не собирался, хотя отношение к партии у меня было двойственным. Слишком уж я хорошо помнил одиозную КПРФ, считавшую себя преемником и наследником КПСС.

— Сомневался, что готов, — я чуть покривил душой. — Но если вы считаете, что я достоин — почту за честь.

Это был правильный ответ, и Бобков с довольным видом кивнул.

— Считаем, — сказал он. — Так что завтра с утра иди в партком и пиши заявление. Одним из поручителей буду я, а вторым… второго тоже подберем с умом.

Мне ничего не оставалось, кроме как встать по стойке «смирно» и выпалить в окружающее пространство:

— Служу Советскому Союзу!

Заявление я, разумеется, написал — тут с этим тянуть не принято, не поймут-с. Партийный билет, правда, мне сразу никто не выдал, да и секретарь партийной организации, седой полковник, не прыгал от радости, увидев меня на пороге выделенной ему комнаты. Он вообще, кажется, никогда ничему не радовался, но я с ним не сталкивался, «мой» Орехов — тоже, хотя и слышал, что он раньше служил в Первого Главном управлении, но заработал какую-то болячку и получил должность освобожденного секретаря. Через выборы — а как ещё?

Рекомендации Бобков обещал предоставить чуть позже, так что теперь мне оставалось ждать ближайшего собрания. За результат я не волновался — скорее всего, эти рекомендации признают годными, а мою кандидатуру взвесят и исчислят и тоже согласятся, что я достоин стать членом КПСС. Впрочем, сейчас не война, я не могу просто заявить «считайте меня коммунистом». Меня ждет год кандидатского стажа — этот срок может быть сокращен, если я проявлю хоть какую-то активность в партийных делах, но в целом никто никуда обычно не спешил. Я тоже гнать лошадей не собирался — как пойдет, так и пойдет.

В остальном работа шла своим чередом. Валентин действительно оказался в больнице, но я не знал, что у него была за болячка, поэтому не мог оценить серьезность ситуации. Дело Якобсона подхватил Трофимов и совместными усилиями мы с ним вытолкнули его в суд к четвергу — с небольшой, но некритичной задержкой по сравнению с тем, что я обещал Бобкову. Генерал ругаться не стал, зато сдержанно похвалил.

Другие дела тоже спокойно разрабатывались, в тот же четверг прошел суд над Алексеевой, которая отделалась условным наказанием. Причем судья постановил, что ответственным за поведение подсудимой будет трудовой коллектив её института, приславший длинное ходатайство с положительной характеристикой, так что мой будущий разговор с директором этого заведения должен был пройти чуть проще. Но я не торопил события, собираясь испортить ему настроение поближе к Новому году.

Из расслабленного состояния, вызванного обилием сделанных дел, меня вырвал всё тот же Бобков, и сделал он это в пятницу вечером, в своем кабинете.

— Вот, ознакомься, — ко мне по столу отправилась тощая папочка.

Обычное «Дело №», но у этого дела был номер, название и несколько серьезных печатей на обложке. Я не сразу вник в смысл рукописных букв, хотя фамилию Якира выхватил.

Я бросил взгляд на генерала, открыл папку и углубился в чтение. А прочитав, захлопнул папку, откинулся на стуле и тяжело вздохнул.

— Осознал?

Бобков говорил не с осуждением, скорее, наверное, с легкой иронией. Впрочем, виноватым я себя не чувствовал.

— Осознал, — подтвердил я. — Не знаю, чего на него нашло. Надо разбираться.

— Вот и разберись, — кивнул он. — Прямо с утра бери машину и поезжай туда. Я рязанских предупредил, что от нас человек будет, так что они тебя встретят и всё покажут. Ну а ты сделай так, чтобы это, — он положил ладонь на папку, — как можно быстрее было сдано в архив.

Я тяжело посмотрел на Якира, и он отвел взгляд.

— Ну что же вы, Петр Ионович, не выполняете своих обещаний? — сказал я с легкой укоризной. — Приходится снова заниматься вашим делом, а я такое, знаете ли, очень не люблю. Умерла — значит, умерла. А вы взяли и откопали стюардессу… Вот кто вас надоумил это сделать?

Якир вскинулся.

— Какую стюардессу? — по его виду было понятно, что это сейчас интересует его больше всего на свете.

Но я не стал рассказывать ему анекдот, который, похоже, ещё не придумали.

— Неважно, Петр Ионович, это совершенно не важно, — я покачал головой. — Так кто посоветовал вам подать жалобу?

Якир-младший отбывал свой не слишком большой срок в большой колонии-поселении, но что-то его подтолкнуло написать жалобу в суд на свой не слишком строгий приговор. Что любопытно — благодаря некоторым свойствам советской бюрократии до Комитета эта информация могла и не дойти; жалобу рассмотрели бы на уровне области, и даже как-то пересмотрели бы приговор — например, в сторону уменьшения срока. Но та же бюрократия на этот раз оказалась на нашей стороне. Суд в установленном порядке оповестил областное управление КГБ, поскольку осужденный проходил по нашему ведомству, а там на пути никчемной бумаги — мало ли зеков пишут жалобы — оказался очень дотошный сотрудник, глаза которого зацепились за фамилию следователя. Ну и в итоге я погрузился в черную двадцать четвертую «Волгу», которой управлял водитель в звании сержанта, и уже через несколько часов оказался в нужном месте вместе со всеми необходимыми бумагами, подписанными Бобковым и даже Цвигуном. Судя по всему, беспокоить этой малостью самого Андропова Бобков посчитал излишним — или же слишком верил в то, что я всё исправлю.