— Хай, — сказал я. — Хай, Сава. Это что сейчас было?

С Савой мы не виделись с той самой моей поездки в Киев к Чепаку, что была в августе, но периодически созванивались. По телефону он общался нормально, почти как обычно — разве что «шокал» почаще, чем раньше, но я это пропускал мимо ушей. А тут его приветствие прямо резануло мне слух — наверное, я ещё не отошел от недолгого общения с Дутковским. На вышиванку я решил внимания не обращать — вдруг в «Смеричке» это что-то вроде униформы?

— Шо именно? — переспросил Сава.

— Вот это твоё «шо» и твоё же «хай живе», — терпеливо объяснил я. — И слова твоего Дутковского про то, что у москалей грязные руки, после которых ему гитару в руки брать противно.

Сава чуть отвел глаза в сторону, но собрался, правда, вздохнул предварительно — и очень тяжело.

— Ну я же тебе рассказывал — у него с западенцами дела серьезные, — сказал он почти нормальным тоном. — Вот и держит марку.

Пришла моя очередь тяжело вздыхать.

— Сава, я могу побыть немного и грязным москалем, с меня не убудет, тем более гитара вполне неплохая, заберу в свою коллекцию, — сказал я. — Но ты же знаешь, где я работаю? — он грустно кивнул. — А это значит, что прямо сейчас я должен задержать твоего Лёвку и предъявить ему обвинения за попытку пропаганды национальной вражды. В Уголовном кодексе РСФСР это статья 74-я, до трех лет тюрьмы, на Украине наверняка что-то похожее имеется с таким же наказанием, но точно не помню номер статьи.

Конечно, всё было не так просто. Чтобы подвести Дутковского под статью о разжигании, я должен был не просто задержать его и доставить в ближайшее отделение милиции, но и представить неопровержимые доказательства правонарушения. И я очень сомневался, что этот товарищ будет упорствовать и кричать на весь Киев бандеровские лозунги — скорее всего, он тут же вспомнит великий и могучий, а заодно будет очень достоверно удивляться, как его посмели оклеветать. Диктофона у меня не было, его реплику я не зафиксировал, свидетелями были только музыканты этой самой «Смерички», которые, разумеется, пойдут в отказ… В общем, подтянуть «национальную» статью будет как минимум непросто — если вообще возможно. Но Саве этого знать было не обязательно.

— Но ты же этого не сделаешь? — его голос чуть дрогнул.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Не сделаю, потому что я в Киеве по другим делам и не собираюсь залезать на территорию своих украинских коллег, — сказал я. — Но если твой Левко продолжит вести себя подобным образом, однажды он очень хорошо нарвется, прямо качественно. И сядет. В твоих интересах намекнуть ему, что западенские дела должны оставаться на западенщине, иначе в один отнюдь не прекрасный день вы все будет искать себе работу в ансамбле у Ротару.

Сава вздохнул.

— Да понимаю… но как я ему это скажу? Потом, как поработаем хоть немного вместе. А ты тут просто так, повидаться?

— Да, — я снова улыбнулся. — Давно не пересекались, только по телефону, а надо чаще встречаться. Да и оказия получилась удачная.

Вообще-то у меня была мысль подкинуть Саве ещё пару песенок, которые помогут в его музыкальной карьере. Одной из них был незабвенный хит нулевых на космическую тематику — «Гагарин, я вас любила», — но после выходки Дутковского я решил не сливать эту песню на украинскую эстраду, а отдать её «Оловянным солдатикам», если мы с ними пересечемся. Те всё равно пока свои песни нигде не литовали, а я слабо верил, что цензура пропустит это признание в любви, обращенное к первому в мире космонавту.

— Понятно, — кивнул Сава. — У нас репетиция закончилась, теперь концерт, но он в шесть вечера. Я думал в общежитие вернуться, с Ленкой посидеть, но могу и с тобой прогуляться, если хочешь.

— Нет, Сав, не надо таких жертв, — сказал я. — Езжай к Ленке, я найду, чем заняться. Повидались — и ладно. Ты, главное, не слишком увлекайся идеями этого своего Дутковского… это у него шуры-муры с западенцами, а ты из Сум, они тебя никогда за своего не признают. На, забери эту гитару, мне её тоже трогать противно после Дутковского.

— Дутковский? — переспросил Чепак. — Да, помню, ты спрашивал про него.

День у меня выдался расслабленный. После расставания с Савой я взял такси, доехал до Крещатика, нашел там музыкальный магазин и купил для своей новой гитары чехол. Ну а потом просто гулял по зимнему Киеву, периодически заходя в разные магазины и кафе, чтобы погреть себя и своё приобретение. В шесть позвонил Чепаку — и услышал от него лишь короткое «приезжай».

Правда, и после приезда он не сразу перешел к делу. С помощью супруги организовал ужин, расспросил про то, чем я занимался. Пришлось есть и рассказывать — и про москалей с грязными руками, и про брезгливое выражение лица этого самого Дутковского.

— Вы ничего не узнали? — уточнил я.

— Нет, — он мотнул головой. — Даже не начинал. После того разговора аккуратно поинтересовался у знакомых, что да как — и понял, что туда лучше не лезть. А ещё порадовался, что ту папку тебе отдал. Плохо всё тут, Виктор.

— Владимир Ефимович говорил, что Киев — не советский город, — вдруг признался я.

Чепак помолчал немного.

— Я бы не стал на его месте так откровенничать, тем более с тобой, — он усмехнулся. — Но сейчас я с ним согласен… советское тут есть, но оно всё… чужеродное. Впрочем, это к делу не относится. Ладно, ты поел? А то нас ждет Конча-Заспа.

— Это он или она? — я отложил ложку и выразил готовность встречаться, с кем скажут.

— Оно, — Чепак хохотнул. — Но сам увидишь.

[1] Честно говоря, глубоко в историю с архивом Серова не погружался, но даже на поверхностный взгляд она выглядит немного странно.

[2] Если что — речь о песне «Горянка». Текст там такой (перевод, на мой взгляд, не требуется, ибо это натуральный суржик):

Бери мене, сивий орле, на широкі крила,

Занеси мене у гори, де сумує мила.

Де срібляться рідні звори і зоріють ранки,

Занеси мене у гори, в гори до горянки

Віднеси мене в Карпати, василькові плаї,

Там, де вітер Верховині коси розплітає.

Віднеси, бо серцем чую, для її чекання

Милій пісню подарую, пісню про кохання.

Для справки — «Smoke on the Water» была написана в 1971-м, издана на альбоме в 1972-м, а отдельным синглом вышла в 1973-м.

Кончей-Заспой в Киеве был район, выполнявший примерно те же функции, которые в Москве играла Рублевка и её окрестности. Огромный сосновый лес вокруг двух заповедных озер, отсутствие транзитных дорог, но при этом — удобный подъезд и от города недалеко. Не удивительно, что вся партийно-хозяйственная номенклатура Киева облюбовала это местечко для своих загородных дач, некоторые из которых впору было бы называть особняками, но сейчас такой откровенности стеснялись.