— Да, я понимаю, — сказал я. — Юрий Владимирович, какой шанс, что эти предложения примут?

Он ответил не сразу. Отвел взгляд, долго смотрел в окно на стену соседнего здания, потом тяжело вздохнул.

— Думаю, не очень высокий, Виктор, тебе нужно знать это, — произнес он. — Я и сам, хотя и понимаю в какой-то мере необходимость обоих предложений, не уверен, что они не скажутся на нашей идеологической основе самым пагубным образом. А что увидят те, кто не сталкивается с антисоветским элементом каждый день? Да даже Суслов… Ты знаешь, что когда готовили тот доклад на съезде… это совершенно секретно, сведения особой важности, учти, что ты не должен этого знать… было два мнения. Победило, как известно, то, которое продвигал Хрущев. Но другие были близки к позиции, которую предложил ты в своем рапорте — два Сталина, хороший и плохой. Товарищ Суслов предлагал разделить деятельность Сталина на два этапа. Понимаешь, что это значит?

Честно говоря, я удивился — мне никогда не попадались такие данные. Оказывается, в 1956-м у Хрущева было два пути — правильный и тот, который выбрал он. И Политбюро — вернее, тогда это был Президиум ЦК — с ним согласилось, поскольку решения там всегда принимались единогласно, никаких «против» или «воздержался». Но сторонники правильного пути всё же были, и некоторые из них до сих пор решают судьбы страны — наверняка в Политбюро с тех времен остался не только Суслов, для которого мои предложения — шанс всё-таки сделать по-своему, пусть и спустя пятнадцать лет.

— Понимаю, — я горько улыбнулся. — Поэтому, видимо, шансы есть, но небольшие.

— Да, именно так, — подтвердил Андропов. — И напоследок. Думаю, для тебя ничего не изменилось, но я должен спросить — не хочешь ли ты отозвать свои предложения?

Теперь я растерялся по-настоящему, потому что когда тебя два раза за один день спрашивают об одном и том же, это что-то значит. А с учетом того, что Питовранова и Андропова связывают неведомые мне отношения, получается, что это «ж-ж-ж» неспроста, как говорил Винни-Пух. Наверное, я должен был не растеряться, а испугаться, но страха почему-то не было — была именно растерянность. Я тупо не знал, какими словами ответить на вопрос председателя КГБ.

Андропов, видимо, понял моё молчание по-своему.

— Знаешь, Виктор, твои предложения, конечно, очень правильны и хороши, — сказал он чуть извиняющимся тоном, которого я раньше у него не замечал. — Но они… как бы это точнее выразить… немного не вовремя. В ближайшие месяцы меня могут сделать полноправным членом Политбюро, а если предложение, да ещё и по такому вопросу, не пройдет…

«…то никакого Политбюро Андропову не видать», — мысленно завершил я фразу.

Я попытался вспомнить, когда кандидат в члены Политбюро Андропов стал членом Политбюро — и не смог. Такие даты моя прежняя память не хранила, подозреваю, я ни разу с ними не сталкивался, а «мой» Орехов помочь мне ничем не мог, поскольку отвечал за условное прошлое. Но если Андропов говорит, что «могут сделать», то речь действительно о месяцах, возможно, неделях — разговоры уже идут, обсуждения проводятся, те, кто хочет видеть его союзником, сообщают ему об этом намеками, поскольку прямо в их кругу выражаться всё же не принято. То есть он знает и ждет — а, значит, это зима или весна 1973 года. [1]

Я стоял между ним и вожделенным Политбюро. Мог он дать задание Питовранову раскачать меня? Мог. Нужно ему это было? Скорее — да. Но я почему-то не верил, что Андропов действовал именно так. Ему было проще тогда, в августе, отказать мне. После того отказа не было бы ничего — в том числе и никакого рапорта от какого-то майора госбезопасности. Но тогда Андропов почему-то решил пойти мне навстречу, фактически взял ответственность на себя, а я превратился в обычного технического исполнителя воли своего начальника. После этого игры Питовранова со мной просто не имели смысла — даже если я отзову рапорт, а Политбюро выкинет этот вопрос из повестки завтрашнего заседания, всё уже случилось. И будет, как в анекдоте — ложечки нашлись, а осадочек остался.

— Юрий Владимирович, сегодня я беседовал с генералом Питоврановым, — сказал я, глядя собеседнику прямо в глаза. — Он предложил мне уйти из КГБ, чтобы мои рапорты не рассматривало Политбюро.

Андропов некоторое время обдумывал эту информацию, а потом вдруг улыбнулся.

— Евгений Петрович в своем репертуаре, — как-то по-взрослому вздохнул он, словно я ему рассказал о милых проделках хулиганистого, но любимого ребенка. — Но опыт у него есть, и о том, что меня собираются ввести в Политбюро, думаю, он в курсе. Для него это важно… уж извини, не могу сказать, почему. Это важно и для меня. Но я понимаю, для чего ты затеял эти рапорта писать, и согласен с тобой. Нам действительно нужно закрыть проблему Сталина и обеспечить непрерывность истории. Мои знакомые… они говорили точно теми же словами, как и ты — только добавляли, что реабилитация коснется многих, и это будет тяжелая задача для Комитета. Да что для Комитета — для всей партии. Так что, какое твое решение?

— Я не буду писать рапорт на увольнение, а завтра буду в Кремле, — твердо заявил я.

— Хорошо, — Андропов встал. — Пусть так и будет.

[1] Напомню, что Андропов стал членом Политбюро ЦК КПСС 27 апреля 1973 года. Почему-то это считается усилением КГБ, но в реальности с этого момента Андропов начал активно готовиться к должности Генсека, обрастать командой (и подобрал в Ставрополье Горбачева). А Комитет остался на попечении местоблюстителей, которые двигали свои направления без понимания общей задачи. Конечно, это моё мнение, но будем считать, что оно единственно верное, как учение Ленина.

К назначенному времени мы с Бобков приехали на генеральской «Волге», нас впустили через Спасские ворота, так что по самому Кремлю мы особо и не катались — пара поворотов и нужный подъезд.

— Вот тут был кабинет Сталина, — Бобков чуть притормозил на втором этаже. — Но сейчас он пустует.

«Ждет хозяина», мрачно подумал я.

Нужная нам приемная зала заседаний Политбюро находилась на третьем этаже за дверью, которая ничем не выделялась в ряду других дверей рядом. Мне показалось, что киношники будущего изобрели машину времени и побывали на одном из заседаний высшего органа власти Советского Союза, так что декорации строили со знанием реальности. Это была небольшая комнатка, часть которой занимал массивный стол помощника со скромными письменными приборами и перекидным календарем, которые, кажется, были во всех присутственных местах страны. На оставшемся пространстве вдоль стен расставили стулья — обычные, самого казенного вида и немного потрепанные тяжелой жизнью. Многие из них уже были заняты — мы оказались не единственными приглашенными.

Один, кажется, был министром чего-то — вроде бы я видел его на фотографиях в газетах или по телевизору. Рядом с ним сидели два настоящих мужика из народа, одеждой немного похожие на своего начальника. В том, что это его подчиненные, сомнений не было — видимо, их вопрос считался сложным и требовал присутствия сразу трех экспертов. Или же экспертов было двое, а министра привлекли, чтобы эти эксперты не хулиганили в святом месте.