Ещё было два генерала от авиации с синими петлицами и погонами; их почему-то сопровождал всего один майор — как живая иллюстрация к ненаписанной сказке «Как один майор двух генералов прокормил».

Остальные участники будущего шабаша были неопределенной принадлежности — все в пиджаках разных, но похожих оттенков, при галстуках и с неуверенность во взглядах. Даже Бобков на их фоне смотрелся представительно в своем генеральском мундире. Я же был в цивильном, так что, пожалуй, хорошо сливался с толпой — если бы не мой возраст. По моим прикидкам, самому младшему, тому самому майору при генералах, было лет сорок, не меньше.

Мы поздоровались, заняли пару свободных стульев и начали ждать.

Время в этом ожидании тянулось неимоверно долго. О том, что заседание уже началось, мы догадались лишь по тому, что за стол для помощника прошел немолодой мужчина с большими залысинами. На остальных присутствовавших он посмотрел мельком — видимо, чтобы знать, кто здесь, а кого нет, — здороваться не стал, а тут же открыл огромный гроссбух, в котором начал увлеченно что-то записывать. Я заметил, что гроссбух был прошит и наверняка имел пронумерованные страницы и обладал печатью секретного отдела. В общем, всё было, как у взрослых.

Быстрее всех отстрелялись двое невзрачных мужчин, которые пришли по разным вопросам, а я наконец увидел порядок вызова посетителей — у помощника звонил телефон, он поднимал трубку, говорил «Да» и называл нужную фамилию. Этот человек вставал, зачем-то приглаживал волосы рукой — и отправлялся на заседание. Первого мужчину пытали минуты три, второго — около минуты. Затем они с просветлевшими лицами выходили в коридор и исчезали из моей жизни.

Ждать пришлось долго. Ушли оба генерала с майором, ушел министр — он на заседание так и не попал, но его подопечные туда нырнули минут на десять, подтвердив мою теорию, что этот высокопоставленный товарищ нужен был лишь для присмотра. Постепенно уходили и остальные.

Судя по поведению наших коллег по несчастью, можно было размять ноги в коридоре — если не отходить от приемной слишком далеко. Но ни я, ни Бобков этой опцией не воспользовались. Мне казалось, что так я покажу, что нервничаю перед вызовом, а чем руководствовался мой начальник — бог весть. Между собой мы не говорили, как и остальные обитатели этой комнаты.

Час «Икс» настал без четверти семь.

— Товарищи Бобков и Орехов, — сказал помощник, в очередной раз сняв трубку, и посмотрел прямо на нас.

Мы встали, Бобков тоже провел ладонью по прическе, чуть стушевался — и этим уберег меня от подобного жеста. Мы переглянулись и двинулись куцей колонной — генерал впереди, а я — после него.

Зал заседаний Политбюро был много больше приемной; наверное, здесь в тесноте, но не в обиде, можно было разместить сотню человек. Посреди зала стоял огромный стол, крытый зеленым сукном, за которым сидели хорошо знакомые и по телевидению, и по газетам, и по размещенным там и сям в качестве наглядной агитации портретам руководители государства. Наверное, они их расположение было подчинено какому-то принципу, но я его сходу уловить не смог и вообще думал немного о другом. В дальнем конце перпендикулярно ему был приставлен ещё один стол, много меньше — за ним сидел сам Брежнев, слегка скрытый от соратников массивным чернильным прибором, часами и явным пультом, который, наверное, чем-то управлял. Ещё там можно было разглядеть обычный звонок — такие любят ставить на стойках отелей в западных фильмах, — и какие-то бумаги. В принципе, бумаги лежали перед каждым членом Политбюро — вместе с небольшим блокнотом с белой обложкой и несколькими карандашами.

Судя по всему, кандидатов в члены Политбюро за общий стол не пускали — Андропов сидел на стуле, ряд которых располагался вдоль окон. Рядом с ним я увидел белорусского Машерова, ну и Устинова не узнать было невозможно; был ещё какой-то не то татарин, не то среднеазиат — скорее всего, Рашидов из Узбекистана. Ещё двоих я по фамилиям, наверное, знал, но для этого мне нужно было напрягать память — и свою, и «моего» Орехова.

Там же сидели ещё несколько личностей, которые явно не были ни членами Политбюро, ни кандидатами в члены, но их я точно не знал. [1]

С другой стороны зала стояло два стола, за которым сидели стенографы — перед каждым две стопки листов, уже заполненных и чистых. Всё правильно, решения Политбюро — в жизнь, а чтобы этот лозунг выполнялся, эти решения должны быть задокументированы самым тщательным образом.

— Товарищи, подходите ближе, вот сюда, — Брежнев указал на место между столом для заседаний и стенографами.

Стульев там не было, но посетителям этой залы никто комфорта не обещал. Мы с Бобковым молча повиновались.

— Мы с товарищами начали рассматривать составленные вами записки, но возникли вопросы, — продолжил Брежнев, который, похоже, исполнял функцию председателя этого собрания. — Юрий Владимирович рекомендовал обратиться к непосредственному автору. Это вы?

Он в упор посмотрел на Бобкова.

— Никак нет, товарищ Брежнев, — тот даже вытянулся по стойке «смирно». — Автор записок — майор Орехов, мой подчиненный.

И короткий жест в мою сторону.

Взгляд Брежнева переместился на меня. Разглядеть его глаза под бровями было действительно трудно, как и описывали многочисленные мемуаристы, но всё же безобразным этот человек не выглядел. В принципе, он даже больным не выглядел. Я вспомнил, что недавно вся страна праздновала 66-летие этого деятеля — ну да, обычные болячки, наверное, есть, может, и инсульт уже случился, но врачи смогли купировать последствия. По речи никаких проблем у Брежнева не наблюдалось тоже.

— Готов ответить на вопросы, — включился я, тоже встав по уставной стойке.

Конечно, я был без формы, и в моем исполнении «смирно» смотрелось не так эффектно, как у Бобкова, но я надеялся на фору в виде возраста.

Раздались звуки выдвигаемых стульев — тот ряд членов Политбюро, который сидел спиной, поворачивался, чтобы видеть, что происходит. Впрочем, и первый вопрос прозвучал оттуда — его задал, разумеется, Суслов.

— Товарищ Орехов, — он говорил словно бы через губу. — Где вы взяли эти ваших иностранных агентов?

«Коротко, буквально несколько фраз».

— В США нечто подобное действует уже тридцать пять лет, — сказал я. — Под действие их закона попадают те, кто ничего преступного не совершал, но работает в интересах иностранного государства.

— Опять американцев догоняем… — проворчал человек с дальнего конца стола, в котором я с удивлением узнал Шелепина.

— Да, раньше было проще — назвали кого надо врагом народа и шлепнули… — начал было отвечать ему строгий человек в очках с тонкой оправой.

— Геннадий Иванович, Александр Николаевич, — мягко прервал его Брежнев. — Михаил Андреевич, нужны дополнительные уточнения?

— Нужны, — упрямо сказал Суслов. — Как это может быть — человек ничего преступного не совершил, но работает в интересах иностранного государство? Это же натуральная измена!