— Евгений Петрович, мы начинали с того, что я жду от службы в Комитете, — напомнил я. — Сейчас заговорили про Политбюро. Я не умею предсказывать будущее. Поэтому, думаю, моя служба будет идти своим чередом, а что решат в Политбюро — то мы и выполним.

Питовранов посмотрел на меня, как на глупого гусенка, который вдруг заявил, что является прекрасным лебедем.

— Виктор, — наставительно начал он. — Когда я знакомился с твоими характеристиками, я ожидал, что ты не будешь настолько фаталистом. Тебе знакомо это слово?

— Конечно.

— Хорошо, — он кивнул. — Нельзя настолько вяло плыть по течению. И если бы ты задумалмя немного, то спокойно ответил на оба вопроса.

— То есть ответы на эти вопросы существуют, и вы их знаете? Откуда? — я сделал вид, что очень удивлен.

— Потому что я умею предсказывать будущее, — очень серьезно сказал он.

Мне стоило больших трудов никак не проявить свой скептицизм. Это признание было сродни признанию в способности гадать на кофейной гуще или чем-то подобном. Я был уверен, что в 1972 году будущее знал один человек — я сам, да и то очень условно, поскольку известное мне будущее уже подверглось коррекции. Например, в моей линии истории Политбюро на завтрашнем заседании точно не рассматривало предложения майора КГБ Орехова. Да и сам Орехов не должен сейчас быть майором, его срок по выслуге наступит только через пару лет, и в той линии будущего ему дали капитанские звезды, с которыми он и совершил своё предательство. И что может знать какой-то отставной генерал, пусть их тоже бывших не бывает?

— Будущее никто не знает, — с каменным лицом заявил я.

— Никто, — добродушно согласился Питовранов. — Кроме меня. И вот что будет, Виктор. Ничего. Повторяю — ни-че-го. Завтра ты, конечно, поедешь в Кремль, посидишь в приемной. А потом тебя отправят обратно. И только на Лубянке ты узнаешь, что твои предложения не приняты. Ни первое, ни второе. Тебя не будут ни о чем спрашивать, что-то уточнять. Все решения уже приняты. Во время заседания они будут обсуждать твою судьбу и принимать решения по твоему будущему. И вот на это решение ты ещё можешь повлиять.

Питовранов говорил убедительно, и таким голосом, что у меня, как говорил один актер из будущего, волосы стыли в жилах. Я наконец-то увидел, как он давил своих противников — наверное, он так пытался повлиять и на Семичастного, когда тот сообщал ему о том, что пора на пенсию. Но Владимир Ефимович не поддался, и я тоже не хотел склоняться перед этим человеком. Я почему-то был уверен, что он предложит мне что-то неправильное.

— И как я могу на это повлиять? — уточнил я.

Питовранов чуть торжествующе посмотрел на меня.

— Тебе, Виктор, нужно написать рапорт и уйти из Комитета, — сообщил он. — Андропов отзовет свои предложения, вопрос не будет стоять на повестке дня заседания Политбюро, и твою судьбу будешь решать только ты сам.

Это было настолько предсказуемо, что я испытал сильнейшее разочарование. Но дергаться я не стал, спокойно допил чай — он уже остыл, да и оставалось его мало, — отправил в рот остатки пряника, проглотил и спокойно сказал:

— Я понял вас, Евгений Петрович. Обещаю, я подумаю над вашими словами. Спасибо за чай, но мне нужно идти. Служба, знаете ли.

— Подумай, Виктор, — его улыбка стала похожа на волчий оскал. — Хорошо подумай…

Я не стал отвечать. Зачем? Этот человек явно привык оставлять последнее слово за собой. Я просто повернулся и вышел в приемную, где воздух был таким же тяжелым, как и в кабинете Питовранова.

[1] Как это обычно и бывает, биографии видных деятелей Большого террора, особенно из регионов, очень неполные. Про Примильского известны только основные вехи его пути, причем после революции; дата рождения, например, уже неизвестна, но предположительно — 1890-е годы, наверное, ближе к концу десятилетия. Про «Бунд» я выдумал, хотя нет ничего странного в том, что человек, которого зовут Моисей Абрамович, состоял в еврейской революционной организации; бундовцы вообще считались союзниками большевиков. В горьковском областном УНКВД Примильский работал в особом отделе (это что-то вроде канцелярии, но с широкими полномочиями), а потом — в отделе контрразведки. Был членом тройки по Горьковской области, то есть тем, кто утверждал расстрельные приговоры. Про него пишут, что дали 10 лет лагерей, но мне почему-то кажется, что это было «10 лет без права переписки» — таких всё же тогда старались без крайней нужды в живых не оставлять. Ну и ещё мне кажется, что Примильский — это ненастоящая фамилия, а какой-то псевдоним, который что-то маскировал в жизни этого человека.

[2] Если вам интересно, то по официальной версии, Питовранов из заключения написал письмо Сталину с предложением объединить разведку и контрразведку в одно управление, чтобы улучшить взаимодействие; предложение, кстати, потом реализовали, но при очередной реформе госбезопасности эти направления снова разделили. Питовранов же был арестован на должности заместителя министра государственной безопасности СССР, где курировал как раз контрразведку. По слухам (их активно распространял сам Питовранов) Сталину его предложение очень понравилось, так что нашего генерала выпустили. Потом у него был очень бурный период — он и в службе внешней разведки был, несколько лет провел в ГДР, где «делал то, что обязан был делать», по его выражению. Пример пары его операций: Питовранов выкрал (именно так) начальника западногерманской контрразведки, а ещё внедрил бывшего офицера СС, которого завербовал, в разведку ФРГ. Ещё он в Китае работал по линии КГБ, а после возвращения и стал начальником 4 управления, предтечи Пятого «идеологического» управления КГБ.

Я сидел в своем кабинете и занимался тем, чем и должен был заниматься руководитель следственной группы и просто сотрудник КГБ в последние дни уходящего года — писал отчеты. Один, личный, уже был готов, но ради него мне и вовсе не нужно было напрягаться — был, присутствовал, участвовал, состоял, столько-то раз общался с агентами, получил очень ценные сведения, которые помогли раскрыть… В общем, обычная вода, даже не седьмая и не на киселе. Эти отчеты никто никогда не проверял, они просто должны быть — возможно, для будущих историков, которые будут изучать деятельность органов госбезопасности, когда соответствующие архивы рассекретят. Конечно, по-настоящему секретные сведения из этих архивов удалят раньше, причем так, что никто и следов не найдет — как было с архивами НКВД-МГБ, — а особо важные бумаги не рассекретят никогда. Но историкам вполне хватит отчета майора Орехова и тысяч других майоров, капитанов, старших и простых лейтенантов, чтобы написать кучу диссертаций, получить научные звания с гонорарами и быть счастливыми.

Второй отчет тоже был условно готов — по той группе, которую я возглавил в начале года ещё в московском управлении. Формально за неё теперь отчитывался Макс, и мне нужно было пересечься с ним, чтобы у нас не было сильных разночтений. В принципе, этот отчет тоже никто бы из начальства в здравом уме читать не стал, не говоря уже о сравнении двух версий, но береженого бог бережет, поэтому я решил подуть на воду, а заодно не подставлять Макса.