Работа над третьим отчетом шла полным ходом, и это был тот отчет, который обязательно вызовет интерес руководства. Конечно, Бобков с Андроповым были в курсе, чем занималась следственная группа под моим руководством, знали, какие дела уже закончились осуждением закоренелых антисоветчиков, а какие только готовились к передаче в суды. Но в годовом отчете всё это знание должно было быть изложено в краткой форме, удобной для подготовки докладов. Ведь у начальства свои отчеты, своя система достижений и своё начальство, которое тоже любит, чтобы всё было красиво и благолепно.

Всё это я делал почти без участия мозга, который был занят разговором с Питоврановым. Правда, я не пробегал раз за разом по нашим репликам, пытаясь найти лучшую модель поведения — это было бессмысленно, потому что всё уже случилось и даже, кажется, закончилось. В следующий раз, если, конечно, этот следующий раз будет, всё произойдет иначе — у нас с отставным генералом будут другие позиции, и мы можем играть не в шахматы, а, к примеру, в старомодный вист, правила которого мне незнакомы. Поэтому я не занимался бессмысленными умствованиями, а просто пытался понять, как госбезопасность дошла до жизни такой.

Наверное, такие, как Питовранов или его верный слуга полковник Алтайский, были для чего-то нужны Комитету. Даже наверняка — их деятельность, к примеру, позволяла не застаиваться личному составу и предотвращала появление болота. Своего рода отбор, поиск тех самых талантов, а заодно — отбраковка негодного материала. Возможно, таких групп по всему КГБ натыкано великое множество, поскольку чем-то подобным занимался в своих Сумах бывший полковник Чепак. Да даже на уровне Сум имелся фильтр в виде недодиссидента Солдатенко, с помощью которого было так удобно выявлять, у кого из новичков имеются пробелы в полевой работе.

Пожалуй, с высоты этого знания я мог бы сказать, что что-то имелось и в управлении по Москве и Московской области — не так явно, но определенный фильтр существовал, и через него пропускались все сотрудники. В воспоминаниях «моего» Орехова я нашел пару случаев, которые, в принципе, соответствовали всем признакам такого фильтра — и Орехов через них, кстати, прошел. По самому краю, с небольшим запасом, что означало — сидеть ему в Москве до самой пенсии, понемногу поднимаясь по ступенькам званий, но без резких скачков в карьере. Выгонять его было не за что, повышать — тоже, обычная рабочая лошадка, которая тянет лямку в полном соответствии со штатным расписанием. Из таких «лошадок» в основном и состоят все спецслужбы мира, агенты ноль ноль семь — это исключение из правил.

Но то были фильтры грубые, они отсеивали самых очевидных неудачников, которые даже на роль «лошадок» не годились. А стоило мне вселиться в тело Орехова и немного проявить себя, включились другие механизмы, в которых был задействован Чепак и его сумская действительность. Впрочем, я и там неплохо показал себя, а потом показал ещё раз и ещё — и моё руководство было вынуждено задействовать тяжелую артиллерию в лице Питовранова. Наверное, стоило удивляться, что этот Питовранов не проявился раньше — я бы на его месте начал присматриваться к чересчур активному сотруднику ещё в июле-августе, когда тот занялся делом Якира. И, возможно, я — опять же на месте этого генерала — не стал бы доводить ситуацию до того разговора с Андроповым в какой-то столовой. Но я не исключал, что это тоже была проверка, после которой и потребовалось вмешательство такой мощной силы, какой в КГБ, похоже, считали Питовранова.

Проблема была в том, что этот Питовранов, кажется, одновременно вёл и свою игру, которая была как-то связана с его нынешним местом работы. В принципе, я уже догадывался, как именно — если такой человек сидит на зарубежном направлении, то ему сами боги велели заниматься разведывательной и контрразведывательной деятельностью. Заниматься абсолютно неформально, не в ущерб нужным для страны торговым отношениям, но в качестве неплохого подспорья госбезопасности в целом. Это означало, что Андропов должен быть в курсе, что именно и почему делает отставной генерал ГБ, одобряет его деятельность и, не исключено, сам дал Питовранову команду проверить меня по полной программе.

Поэтому пока я сочинял отчеты, которые будут похоронены в нашем пыльном архиве под серьезными грифами секретности, мой мозг пытался найти простой ответ на сложный вопрос — что делать? То ли просто послушаться Питовранова и передать Бобкову рапорт об увольнении, то ли предварительно переговорить с Андроповым, чтобы окончательно прояснить ситуацию — кто и чего от меня хочет. Я не был уверен, что слова генерала об увольнении не входили в план проверки моей устойчивости к стрессу или что они там проверяют, а это означало, что пороть горячку не стоит. Ну а если проверка уже закончилась, если Питовранов сделал свои выводы, то это предложение было простым и изящным завершением операции по Орехову — мудрые люди исчислили меня, взвесили и нашли очень лёгким. Вавилон будет разрушен, а майор Орехов покинет Комитет — возможно, с присвоением следующего звания, — и таким образом все проблемы будут решены.

Что у них там за проблемы — я не знал. Я всё ещё был уверен, что Питовранов ошибался, когда говорил о том, что знает будущее. Вернее, он, может быть, и прав в том, как поступит Политбюро, но я точно знал, что моё увольнение и отзыв рапортов приведут к тому, что застой продолжится, будет становиться всё более застойным, борьба с диссидентами дойдет до абсурда, а госбезопасность ничего не сможет сделать, поскольку является всего лишь карающим мечом. Картонным мечом, по большому счету, но у Комитета и противники бумажные в массе своей. Но так даже с ними не справиться, не говоря уж о тех, кто зубастее и с более толстой кожей. А потом всё разродится перестройкой и гласностью в середине восьмидесятых и развалом страны в девяносто первом. Интересно, почему Питовранов не увидел, что представляют собой Горбачев или Ельцин? Или он тестировал только сотрудников КГБ и только для своих целей, которые иногда совпадали с целями, например, Андропова? В случае же если Политбюро всё же обсудит мои предложения, шанс на изменение ситуации оставался.

Ближе к концу дня я определился — мне нужно сначала переговорить с председателем Комитета. Я глянул на часы — около четырех, время было. Я вернулся к отчету, дав себе слово, что через час всё же подниму трубку и позвоню в приемную Андропова. Конечно, самому себе я мог признаться, что мне было почти страшно — даже не столько за себя или за семью, а за страну. Я предлагал лекарство, которое, может быть, не могло помочь, но система это лекарство не собиралась даже пробовать. Системе и так было комфортно и уютно. Потом она, конечно, начнет метаться в поисках спасения, но будет уже поздно…

Но ровно за пять минут до назначенного срока дверь моего кабинета распахнулась, и вошел Андропов.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — сказал я, успев подумать, что мысли материальны.

В это время мои руки уже сами принялись собирать разложенные по столу листы и записки и убирать их в папки. Порядок есть порядок, и если в кабинет входит кто-то посторонний, следует все лишние документы убрать. Лучше всего в сейф, но достаточно и папок со скучными серыми обложками и надписями «Дело №». Конечно, у Андропова были все нужные допуски, да и посторонним он был условным, а у меня ничего секретного в этих записях не имелось — так, скучная текучка, даром что под грифом «совершенно секретно». Но я всё же совершил необходимый ритуал, который должен показать председателю КГБ, что я знаю инструкции, как свои пять пальцев.