— Сомневаюсь, — он чуть помотал головой. — Твоими бы устами…

— Медку навернуть? — ухмыльнулся я. — Можно и медку. За успех нашего безнадежного дела!

Мы снова стукнулись бутылками и некоторое время молча пили.

— На самом деле тебе надо смотреть чуть шире на всю эту ситуацию, — наверное, я говорил слишком наставительно, но мне было не до подбора нужного тона. — Смотреть не только вперед, но и по сторонам, там тоже много интересного. И перестать долбить себя за то, что было в прошлом. Оно уже было, ты ничего не исправишь из того, что случилось. А вот будущее… Я не пророк, но могу сказать, что если ты будешь прикладываться к бутылке — тебя спишут. Так и проходишь всю жизнь в майорах, а на пенсию тебя вытолкнут подполом. Ты этого хочешь?

Валентин на мгновение задумался.

— Конечно, нет, — сказал он. — Но годы уже ушли, их не наверстать.

— Я об этом же. Поэтому не думай о них. Ты за всё уже заплатил — и за настоящие грехи, и за кем-то выдуманные. Смотри в будущее, смотри по сторонам, ты человек наблюдательный, многое увидишь.

Конечно, мне хотелось сказать ему больше, назвать фамилии известных мне предателей и двойных агентов, но когда выяснится, что всё это — правда, начнутся серьезные разборки. Валентин вряд ли долго будет меня покрывать, наши умеют добывать нужную информацию. Ну а мне придется признаваться, что я просто когда-то в будущем прочитал об этом в книге, потому что придумать объяснение, которое удовлетворит всех, не смогу. В сказку о «контакте» никто не поверит, такие контакты сотрудники Пятого управления по определению должны передавать в контрразведку. Или сами переходить в ВГУ. В общем, пусть Валентин напряжется немного — или много, зависит от его целеустремленности. Ну а кто ищет, тот всегда найдет, тем более что предатели в КГБ точно есть.

Ещё я думал предупредить его о политических пертурбациях, которые ждут страну в следующем десятилетии, но нужных слов так и не подобрал.

— Один человек поделился со мной одним приемом, который помог ему пережить заключение в нашей внутренней тюрьме, — сказал я. — Стать более полезным живым, а не мертвым. Думаю, это для всех подойдет, и для меня, и для тебя. Но об одном он умолчал. Ещё нужны верные люди. Не организация, упаси боже, об этом даже думать нельзя. Просто горизонтальные связи, как можно больше. Люди, с которыми ты на одной волне… мне кажется, мы с тобой на одной волне. Наверное, вы с твоим Михаилом Сергеевичем тоже. Но одного его мало. Нужно больше, намного больше. И, возможно, не только из Конторы.

Валентина внимательно посмотрел на меня, но лишь кивнул.

— Да, понимаю, — повторился он. — Думаю, ты прав. Эти, как ты их назвал, горизонтальные связи… они во многих ситуациях могут помочь…

В Ленинград никто из нас не улетел, мы просидели в банях ровно два оплаченных часа, выпили по три бутылки пива — и расстались, поздравив друг друга и семьи с Новым годом. Валентин, кажется, поехал домой — или по каким делам, я не стал спрашивать. А я поначалу хотел отправиться на Таганку, чтобы воспользоваться данным мне разрешением на беседу с Высоцким, но потом решил не дразнить гусей. Это разрешение Бобков давал в другой ситуации, сейчас же я наполовину был совсем в другом статусе, да и сама беседа оказалась не слишком нужной. О чем я с ним буду говорить? Пытаться выяснить, не был ли его визит к зданию КГБ запланированным? Но что я буду делать, если это окажется именно так? Нет уж, лучше остаться в неведении. К тому же Высоцкий мог и сам не заметить, как его подводили ко мне, а, значит, вся эта затея изначально была ненужной — но тогда я хватался за любые ниточки, которые торчали из моей схемы.

Поэтому я плюнул на Высоцкого, и спокойно отправился домой — я как-то быстро привык называть квартиру на Хользунова домом.

Там было людно. Приехали родители Татьяны, был и её троюродный брат Евгений с сыном Евгением — воспользовались оказией, чтобы посмотреть на Анастасию Викторовну, которая пока ни на кого, кроме мамы, смотреть не собиралась. Они все уселись в большой комнате за накрытым столом — что-то гости привезли с собой, что-то смогла приготовить Татьяна, — чинно беседовали и посматривали на телевизор, где шли обычные воскресные передачи. Я приехала в самый разгар «Клуба кинопутешествий», но после моего появления нам резко стало не до поездок Сенкевича — открыли шампанское, начались тосты, тесть с тещей даже набулькали себе немного водки, поскольку по такому случаю были пешком, без машины.

Разошлись все около девяти — вернее, разъехались, поскольку я настоял, что нужно вызвать такси. И мы остались втроем в огромной квартире, которая пока была много больше потребностей нашей молодой семьи. Правда, дочь уже заснула — слишком много гостей и впечатлений для трехмесячного ребенка, — а мы ушли на кухню, чтобы точно не помешать ей видеть сны. За улицу я не опасался — время массовых фейерверков настанет ещё не скоро. Пить мы не пили, да и есть уже не могли.

— Вить, что будет дальше? — спросила Татьяна.

— Жизнь, — улыбнулся я. — Я буду работать там, куда меня определят, ты через четыре месяца вернешься в театр, снова будешь играть в спектаклях… Родителям, наверное, придется нам помогать, хотя можно попробовать устроить Наську в ясельную группу. Но там сложно, насколько я знаю, да и вряд ли они возьмут полугодовалого ребенка… Или няню наймем. Прекрасную.

— Почему прекрасную? — она тоже улыбнулась.

— Ну а зачем нанимать ужасную? В няне всё должно быть прекрасно — и душа, и тело… что там ещё?

— Одежда и мысли, — сказала Татьяна. — И про тело там ничего не было, только про лицо.

— Вот я и говорю — прекрасная, — парировал я. — Ну что, за пережитый год?

Я поднял стакан с чаем, Татьяна взяла свой, мы чокнулись — и дружно отпили по глотку.

— Надеюсь, что следующий будет не хуже, — дополнила она. — Этот мне не очень понравился… поначалу. Но потом всё устроилось. И Наська…

Мы оба посмотрели в сторону дальней комнаты, и я мысленно согласился — пожалуй, Анастасия Викторовна была самым главным итогом этого года. Всё остальное… оно так и осталось в 1972-м — мои иноагенты и не мой Сталин, украинцы, Семичастный, Молотов и даже мадам Гинзбург, которая, как я надеялся, уже живет спокойно где-то на западе и даже не думает о том, чтобы поведать свою историю иностранным разведкам. Конечно, я делал всё, чтобы этот год не был обычным в истории страны, но единственным итогом мог назвать только то, что Петр Якир с ещё парой диссидентов встречают Новый год за решеткой. Впрочем, могло не быть и этого.

Телефон зазвонил ровно в десять утра. Внутренний, не городской. Я снял черную трубку и привычно сказал:

— Орехов слушает.

— Здравствуй, Виктор, — не узнать вкрадчивый голос Питовранова было невозможно.

— Добрый день, Евгений Петрович, — отозвался я.

— Сильно занят?

Такой вопрос от моего начальника был не то что необычным, просто выбивался из всего предыдущего опыта моего с ним общения. Питовранов, как правило, не интересовался, чем был занят его подчиненный в тот момент, когда тот ему понадобился. В такие моменты все дела теряли свой приоритет и спускались на ступеньку ниже, а на первое место выходило то поручение, которое он собирался озвучить. В принципе, очень удобно для сотрудников. К тому же Питовранов не имел привычки дергать своих людей по пустякам, а я уже давно стал его человеком.