— Д-да, — его голос сбился, и это заметили все остальные.

Они, конечно, были ещё молоды, чтобы помнить те времена, которые застал Никанор Александрович. Но, наверное, было у администраторов этого уровня нечто, что заставляло их вздрагивать, когда из глубин истории всплывала тень Сталина. А я, кажется, своим монологом эту тень вызвал, как демона из преисподней. И мне даже не было стыдно.

Я не стал их добивать, свернул разговор, попрощался и ушел на свежий морозный воздух. Даже Алексеевой кивнул на прощанье, хотя она, кажется, не заметила этого, погруженная в свои мысли — у меня вообще сложилось ощущение, что она только сейчас осознала, как необратимо изменилась её жизнь.

Правда, чтобы успокоиться, мне пришлось со Знаменки идти до Лубянки пешком — не самое приятное занятие в декабрьской Москве 1972 года. А уже в управлении я узнал, что меня разыскивает Бобков. Тот самый Бобков, который точно знал о моих планах на это утро и о том, когда я собирался вернуться на работу.

Я всё же забежал к себе — скинул верхнюю одежду и выпил чаю, чтобы хоть немного прийти в себя после длинной прогулки по морозу. А потом взял папку, в которую положил пару листов текучки — не секретной, но ДСП, на всякий случай, вдруг будет возможность обсудить и эти дела. Впрочем, в этой возможности я сомневался. Бобков не стал бы разыскивать меня по пустякам.

А потом я полчаса сидел в приемной кабинета своего начальника, который вопреки своему обыкновению почему-то решил меня помурыжить. Но я старался не нервничать, да и поводы пока толком не находились. К тому же Бобков мог искать меня часа два назад, когда у него выдались свободные минуты для общения с одним из подчиненных, а именно сейчас на него свалилось несколько посетителей, которых он не мог просто отослать. Наверное, так и было — потому что вскоре из дверей вышла небольшая кучка сотрудников в штатском, некоторые, кажется, были даже не из нашего управления, они что-то продолжали обсуждать между собой. А за ними из кабинета выкатился и сам Бобков.

— А, Виктор! — он натянуто улыбнулся. — А мы тут с ног сбились, тебя потеряли, искали всем Комитетом.

— Филипп Денисович, я же предупреждал, что поеду в институт к нашей подследственной, — обиженно парировал я.

И посмотрел на его помощника, который просто кивнул, не отрывая взгляд от каких-то документов. Бобков тоже посмотрел на него, и тоже кивнул.

— Да знаю я, знаю, запамятовал просто. Ты проходи, проходи.

И посторонился, давая мне проход.

А я грустно подумал, что это опять какие-то игры, в которые играют взрослые люди. Бобков точно не забыл, что меня нет на рабочем месте, но, видимо, надеялся, что я либо не поеду курощать руководство института, в котором работает Алексеева, либо вернусь пораньше. Значит, новости, которые он хотел мне сообщить, были срочные и, наверное, не слишком приятные.

Я прошел в кабинет, занял место за приставным столом, посмотрел на девственно чистую столешницу начальника — ни единой бумажки, только письменные приборы, перекидной календарь без записей и статуэтка какого-то воина, которого я за эти месяцы так и не опознал, а спрашивать не стал. Ничего, что могло пролить свет на причину срочного вызова.

Бобков немного задержался в приемной, он о чем-то поговорил с помощником, но тихо, слов я не разобрал. Но почему-то был уверен, что этот разговор касался меня напрямую. Наконец он вернулся, уселся в своё кресло, немного поерзал, устраиваясь поудобнее — и посмотрел прямо на меня.

— Как съездил, Виктор?

Вряд ли он искал меня ради отчета о поездке в институт. Но я окончательно уверился, что новости меня ждут плохие, поэтому поддержал игру.

— Плохо, Филипп Денисович, — сказал я. — Плохо съездил.

— Вот как? — он сделал вид, что ему безумно интересно. — Расскажи-ка.

Я охотно рассказал — про свои впечатления от директора института, досиживающего последние деньки, и от его сотрудников. О том, что Алексеева работает под началом человека, которому вообще нет дела до того, чем занимаются его подчиненные. Рассказал и о том, что с таким подходом к организации работы в научно-исследовательских институтах число диссидентов будет лишь множиться, как на фотокопировальном устройстве ЭРА, поскольку все эти Алексеевы и иже с ними будут использовать государственное имущество и рабочее время для борьбы с СССР.

— Ты предлагаешь внедрить регламент пользования такой техникой? — недоуменно спросил Бобков, когда я закончил рассказ.

— Он же существует, даже у нас приходится подписи собирать, чтобы копию снять с безобидного листка, — напомнил я. — Проблема в том, что такие люди, как Алексеева, не слишком утруждают себя соблюдением регламента, а её начальнику недосуг следить за тем, чем заняты его подчиненные. Ему, если я правильно понял, уже за семьдесят, он там работает полвека. Он хочет одного — покоя и умиротворенности, чтобы всё как-нибудь само, без его участия. Вот и делегирует активно полномочия, чем и пользуется Алексеева. Может ещё кто-то.

— То есть его надо поменять на кого-то более молодого?

— Не знаю, Филипп Денисович, — я пожал плечами. — Сомневаюсь, что решение кадрового вопроса в НИИ входит в нашу компетенцию… а если мы всё же начнем этим заниматься, то получим обвинения в возврате к сталинизму. Тогда как раз органы могли решать, кого и куда назначать.

Мы помолчали. Бобков явно был недоволен тем, куда повернул разговор.

— Но что ты предлагаешь в таком случае? — наконец спросил он.

— Я уже предлагал, — мягко произнес я. — Иностранные агенты. Алексеева не первый год крутится рядом с диссидентами, активничает, пытается пробиться в их среде, завоевать авторитет. Что-то у неё получается, причем как раз за счет того, что она пользуется возможностями, которые имеет по месту работы. Если бы мы могли через суд признать её иностранным агентом — заметьте, без уголовных дел, просто по факту попадания в наши рапорты, — то её начальству в институте пришлось бы принимать определенные меры. Она бы уже не могла так свободно пользоваться копировальной техникой, например. И к печатной машинке её бы и на километр не подпустили бы. А заодно контролировали бы её рабочий день. И всё, что ей бы оставалось — по вечерам переписывать антисоветчину от руки, а это долго и муторно.

«Во всяком случае, пока не изобрели компьютеры», — подумал я. Но вслух озвучивать это не стал.

Бобков задумчиво кивнул.

— Да, ты верно говоришь, — сказал он. — Будем надеяться, что Политбюро примет это предложение. Нам и в самом деле будет проще работать. Но я пригласил тебя по другому поводу.

И снова замолчал.

Я внимательно смотрел на его стол и видел, что правая рука Бобкова чуть подрагивает. Он нервничал, но это я мог бы сказать и так, не глядя на эту дергающуюся ладонь.

Бобков глубоко вздохнул и тихо сказал: