— Что? — до Валентина не сразу дошел смысл сказанного. — А, ты про это… да хрен его знает, не скажу. С одной стороны — да, хорошо получилось, вслед за Грибановым не улетел. С другой… с другой, глядя на Грибанова — может, лучше бы и улетел. Но теперь-то чего гадать?.. Кстати, я поговорю с Михал Сереичем о тебе. Он мудрый, может, посоветует чего? Хотя бы с квартирой, возможности у него определенные есть.

Услышав эти имя и отчество, я слегка вздрогнул и сразу подумал о неком Генсеке, которому довелось побывать в должности президента СССР. Правда, тот Генсек сейчас вовсе не Генсеком работал, а поднимал — или опускал, здесь мнения разнились — Ставропольский край в соответствии с пожеланиями партии и правительства Страны Советов. Он никак не мог оказаться сейчас в Москве — разве что по делам вызвали в какой-нибудь ЦК КПСС. И уж тем более он не мог восемь лет назад помочь одному майору из КГБ избежать увольнения — не тот аппаратный вес и не те возможности.

— Михаил Сергеевич? — переспросил я.

— Ну да, так его зовут, — кивнул Валентин. — Он в аппарате союзного Совета министров работает.

Наверное, на моем лице пробежала тень сомнения — я всё же не мог поверить, что какой-то аппаратчик, пусть даже из союзного Совмина, мог хоть как-то остановить интригу, которую вели зубры госбезопасности против своего коллеги.

— У него серьезные связи, зря ты так, — торопливо добавил он. — И он сам кое-что может. Его в своё время… ладно, думаю, ты понимаешь, что это секретно и даже совершенно секретно… в своё время Михал Сергеичу сам Андропов предлагал сотрудничать… ну, в его компетенции, разумеется. Но тот отказал — вот просто, взял и отказал председателю КГБ. И ничего ему за это не было.

— За ним кто-то стоит? — безразличным тоном спросил я.

Вся моя жизнь приучила меня к тому, что противостоять кому-то могущественному могут далеко не все.

— Он сам за собой стоит, — ответил Валентин. — И это редкое качество. Он работал со всеми председателями правительства… со Сталиным, Молотовым, с Хрущевым, Косыгиным. И после Хрущева он удержался, когда всю его команду по-тихому задвинули. Георгия-то турнули легко, а Михал Сергеич остался.

— Кто такой Георгий? — уточнил я.

— Степанов, был управляющим делами Совмина до Михал Сергеича, — пояснил Валентин. — В ноябре 1964-го кинули на энергетику, а потом и на пенсию отправили… в шестьдесят два года.

— А Михаил Сергеевич, выходит?..

— Да, выходит, — он кивнул. — Был заместителем, стал руководителем. И с тех пор руководит.

Лет восемь? И будет, видимо, руководить ещё столько же. Одно из неочевидных проявлений застоя во всём. Хотя, возможно, на этой должности опыт был важнее кадрового обновления — но в этом я уверен не был.

— Что ж, это понятно… — я улыбнулся. — Ладно, сработало тогда — может, сработает и сейчас. Так что поговори, за разговоры денег пока не берут… Что ж, спасибо за откровенность, Валентин. И выздоравливай…

— Погоди, — Валентин схватил меня за лацкан дубленки. — Ты, наверное, и сам это понял… но они на том, что ты перечислил, не остановятся. Будут долбить и долбить, и с каждым разом — всё серьезнее. Так что будь осторожнее.

В принципе, я и без слов Валентина понимал, что мои оппоненты вряд ли остановятся на этих мелких инцидентах, которые я отбил как-то играючи. К тому же если это постоянная практика в Комитете, отработанная на многих жертвах, то у них явно есть преимущество передо мной.

Я в который раз подумал, что лучшим исходом для меня и для Татьяны с дочерью будет бегство. По-хорошему, мне уже завтра надо прийти к Бобкову с рапортом об увольнении, чтобы показать той стороне, что они добились своего и могут оставить меня в покое. Конечно, это выглядело — и было — натуральной трусостью, но лучше живой, пусть и трусливый отец и муж, чем закатанный в асфальт храбрец, вдова и дочь-сирота…

В общем, я опять находился в раздрае, который мне очень не нравился. Впрочем, возможно, это моё состояние и было одной из целей тех самых оппонентов.

[1] Просто для интереса. Я имел в виду операцию КГБ по вербовке французского дипломата Мориса Дежана; в ней активно участвовала актриса Лариса Кронберг. Дело было в 1958-м, разработал операцию Олег Грибанов, у наших всё получилось, и Дежан попался на крючок весьма крепко. Впрочем, нельзя исключать, что вся информация об этой операции — какая-то операция прикрытия со стороны западных разведок. Дежана в 1963-м сдал один из советских перебежчиков, драматург Юрий Кротков, который не был полноценным сотрудником КГБ, но типа всё знал. На мысль о подставе меня наводит то, что Дежана всего лишь сняли с должности посла в СССР, но не судили. Да и вообще никаких разоблачений — помимо тысячи страниц показаний в Ми-6 и в Сенате США (возможно, что-то было в ЦРУ) и нескольких художественных произведений — Кротков не оставил. Напомню, что Грибанов после отставки сам стал литератором и написал цикл книг о резиденте (по нему сняты фильмы с Георгием Жженовым) под псевдонимом Олег Шмелев.

[2] Питовранов попал в НКВД в 1938 году по партийному набору и сразу на должность замначальника управления НКВД по Горьковской области. Его карьера — это относительно быстрые перемещения из одной области в другую, уже в ранге начальника областных управлений. В конце войны он был назначен министром ГБ Узбекской ССР и провел в этой должности год, после чего перебрался в союзное МГБ, где был и контрразведчиком (Второе Главное) и разведчиком (Первое Главное). В 1951-м его арестовали, он год просидел во внутренней тюрьме Лубянке, но ни в чем не признался; к стенке его не поставили — наоборот, выпустили и он стал руководить Четвертым «антисоветским» управлением МГБ. В 1962 году стал начальником Высшей школы КГБ СССР, а потом его перебросили руководить Торгово-промышленной палатой. Ходили упорные слухи, что Питовранов одновременно руководил и «Фирмой» — тайной службой внутри КГБ, которая отвечала за внешние операции; что-то вроде мягкой силы, которую очень любят США и прочий Запад. Насколько правдивы эти слухи про «Фирму» — не знаю.

— Это как-то неправильно, — сказала Татьяна. — Они не должны были так поступать.

Про квартиру я ей, разумеется, рассказал. Без особых подробностей — например, я не упомянул, кто и с какого уровня власти озаботился вопросом моего жилья. Но ей нужно было знать, что наше едва свитое гнездышко на Фестивальной улице теперь вовсе не наше, а нам нужно думать, где жить дальше.

— Но поступили, — я улыбнулся. — Это может быть и ошибкой, то есть они принесут извинения, но потом, когда нас тут уже не будет. Поэтому, думаю, проще считать это обычным бюрократическим маразмом. Впрочем, мой начальник обещал помочь с переездом, так что хотя бы тут голову ломать не надо… Но у нас и вещей-то… не накопили ещё.

Татьяна тоже улыбнулась.

А я вдруг понял, что она очень редко улыбалась в последние пару месяцев — как раз с момента появления в нашем доме Анастасии Викторовны, которая пока не знала, что она Анастасия и что Викторовна, но была удовлетворена тем, что мама рядом, а у неё сухие пеленки. Конечно, я помогал супруге — но, наверное, не так интенсивно, как мог; я мысленно пообещал, что обязательно исправлюсь — как только раскидаюсь с той текучкой, от которой невозможно избавиться. Ещё я помнил, что Татьяна была зла на себя — она поправилась после родов, и её это очень расстраивало. Но тут я оказался на высоте — в своем прошлом, которое теперь оказалось в будущем, я опытным путем выяснил, что от послеродовых растяжек помогают обычные грецкие орехи; моя жена тогда опробовала этот метод дважды, и оба раза испытания прошли успешно. Правда, в Москве в 1972 году достать грецкие орехи оказалось гораздо сложнее, чем спустя тридцать лет, мне пришлось немного побегать по магазинчикам коопторга и по колхозным рынкам, выложить десятку за пару килограмм, а потом поработать щелкунчиком — то есть брать молоток и разбивать скорлупу, собирая нужную и полезную мякоть. Татьяна дополняла эту диету гимнастическими упражнениями, слегка похожими на знакомую мне йогу, и я надеялся, что она справится. Кажется, с ребенком трудно лишь первые восемнадцать лет, а потом просто становится всё равно на происходящее. Но надо было заставлять жену чаще улыбаться.