Совпадение обстоятельств и имен случайно,

сюжет лишь основан на реальных событиях,

но их не описывает

— Я обманывать себя не стану, — весьма мощно пел Сергей Харитонов

— Залегла забота в сердце мглистом, — включались Андрей Горин и Юрий Лашкарев.

— Отчего прослыл я шарлатаном? Отчего прослыл я скандалистом? — вопрошали они уже все вместе.

Был третий день декабря 1972 года, у меня был законный выходной. И я тратил время на просмотр специального выпуска «Музыкального киоска», который был посвящен Сергею Есенину, и бесконечно удивлялся, как всесильный председатель Государственного комитета по радио и телевещанию Сергей Георгиевич Лапин пропустил в эфир настоящую рок-музыку, с гитарами и громкими барабанами.

Нет, внешне всё было почти прилично. Никаких «Оловянных солдатиков», знакомых мне по подвалу генеральского дома на Соколе, на Центральном телевидении не показывали, а группа официально именовалась «ансамблем киностудии 'Союзмультфильм»«. Кроме того, к трем гитаристами и одному барабанщику добавили духовую секцию, которая играла на редкость профессионально и звучала уместно, а также вполне кондовую пианистку за концертным фортепьяно. Ещё на заднем плане крутились две девушки, помогавшие с бэк-вокалом. В общем, получившийся продукт лишь очень отдаленно походил на то, что играла в моем будущем группа 'Альфа», он был вполне в духе начала семидесятых, но эта версия никакого отторжения у меня не вызывала. То ли у ребят действительно получилось хорошо, то ли я слишком прижился в этом времени.

Когда-то, в прошлой жизни, я обитал в XXI веке, даже работал в очень серьезной структуре, дослужился до капитана, и до майора мне оставалось недолго. Но потом мою размеренную жизнь прервал кусок кирпича, брошенный девчонкой из либеральных кругов, что тогда активно качали столицу нашей страны. Попал он очень неудачно — я перестал чувствовать свои ноги и в тридцать с небольшим оказался полным инвалидом. Ребята меня, конечно, не бросили — у нас бывших не бывает, — но теперь моя жизнь зависела от способности чужих в сущности людей быть благодарными. Впрочем, я не жаловался, пробавлялся редактированием книг и переводами, получал какую-то копеечку и с нетерпением ждал смерти. Но потом а мир пришла странная болезнь, которая зацепила и меня, и я осознал, что недействующие ноги — не так и страшно, как недействующие легкие. И тогда я решился на добровольный уход из жизни.

Но смерть моя оказалась не окончательной — я вдруг оказался в декабре 1971 года и в теле старшего лейтенанта Комитета государственной безопасности Виктора Орехова. В будущем этот Орехов был известен, как «диссидент из КГБ», который зачем-то перешел на сторону тех, за кем должен был присматривать, сливал им служебную информацию, никого толком не спас и сам оказался в тюрьме. Я себе такой судьбы не желал, а к диссидентам семидесятых относился очень и очень плохо — ведь именно они были идейными вдохновителями той самой «несистемной оппозиции» в целом и той самой, сделавшей меня инвалидом девочки в частности. Поэтому я взялся за дело настоящим образом — закинул начальству идею иноагентов, из-за чего в итоге был замечен самим Андроповым и не только им, и это помогло мне сделать за «моего» Орехова впечатляющую карьеру.

Я быстренько, всего за полгода, получил майорскую звезду на погоны, а по дороге успел побыть заместителем начальника управления Сумской области — это была, конечно, ссылка, но почетная и недолгая. А после возвращения в Москву меня назначили руководителем следственной группы, которая вела дело Петра Якира — одного из самых видных диссидентов, ненавидеть которого у меня толком не получалось. Но остальных я топил по полной программе — впрочем, они и сами давали железные поводы, чтобы отъехать на несколько лет в места не столь отдаленные. Моё руководство группой оказалось успешным, и фактически я был обеспечен работой на много лет вперед. Тот же Андропов не будет распускать следственную группу, на постоянной основе несущую золотые яйца завершенных громких дел, которыми очень хорошо иллюстрировать достижения вверенного его заботам хозяйства.

Кроме того, у Орехова обнаружился хороший музыкальный слух и голос, а я ещё в старом теле экспериментировал с игрой на гитаре, так что постепенно вбрасывал в это время хиты из будущего. Правда, делал я это, можно сказать, аккуратно — играл знакомым и близким, снабжал песнями друга Орехова Саву, которого благодаря этому удалось пристроить в популярный украинский ансамбль «Смеричка». Ну а в процессе этого вбрасывания с познакомился с Юрием Кузнецовым — бывшим лидером распавшейся московской команды «Сокол» и приятелем ребят из «Оловянных солдатиков». Ну а эти «Солдатики» действительно подвизались на «Союзмультфильме» ради возможности в промежутках между записью музыки для мультиков играть и свои песни. Они самостоятельно выкупили у Савы оставленную мною «Я готов целовать песок», ну а потом я уже сам отдал им «В моей душе осадок зла» и того самого «Гуляку» от «Альфы». Я не знал, куда они собирались пристроить песню «Воскресенья», а вот история с «Гулякой» развивалась на моих глазах и опять же удивляла меня тем, что неповоротливая советская бюрократическая машина иногда оказывалась способна на настоящие чудеса.

В конце сентября в нашей с Татьяной квартире на Фестивальной улице появился третий жилец, которую звали Анастасия Викторовна. Врач, который объявил мне новость о рождении дочери в приемном покое института акушерства и гинекологии в Хамовниках, уточнил, что ребенок появился чуть раньше срока, но добавил, что такое встречается сплошь и рядом — мальчишки обычно задерживаются, а девчонки, наоборот, торопятся. Но рост и вес были в нужных пределах каких-то показателей, со шкалой Апгара тоже всё оказалось в порядке, так что за это я не переживал. Не переживал я и за отцовство — на детских фотографиях Виктора Орехова, которые прилежно хранились в его памяти, он был точно таким же, как маленькая Наська. Потом она, конечно, станет чуть больше похожей на мать, как это обычно и бывает, но пока что маленькая девочка была наглядным ДНК-тестом на отцовство. Назвать дочь Анастасией захотела Татьяна, а я не возражал.

В роддоме Татьяна провела пять дней, потом я с помощью Макса и его автомобиля забрал её с ребенком в свою квартиру, и у нас начались веселые дни и ночи. Анастасия Викторовна в целом оказалась хорошим ребенком с точки зрения молодых родителей. Но при этом она всё равно оставалась ребенком, так что были и постоянная суета, и регулярные побудки ночью. Родители Татьяны звали нас на время переехать к ним, но мы оба отказались — я не хотел жить у хороших, но всё же чужих людей на правах примака, а мотивы супруги были мне неизвестны. Уточнять же я не стал — смысла не было; я был уверен, что она просто хочет доказать, что и сама со всем справится. Впрочем, ребенок действительно стал для неё буквально всем, отодвинув меня куда-то на задний план. Но я с подобным уже сталкивался, поэтому особо не возражал — хотя не исключал, что через пару лет это может стать проблемой, которую придется решать нам вдвоем. Ещё была почти постоянная стирка — «Вятка» теперь была подключена всегда и запускалась, как только набирался нужный объем пеленок. В ванной из-за этого было сложно развернуться, но я приспособился бриться и умываться на кухне, а купали ребенка мы вдвоем, так что как-то справлялись.

А спустя два дня после появления в квартире Анастасии Викторовны меня сумел вызвонить взволнованный Сава, который и сообщил, что меня ищут очень встревоженные москвичи во главе с Юрием Кузнецовым. Наверное, я мог бы уйти в глухую несознанку, передав через приятеля, что, например, уехал в дальние края и меня долго не будет, но решил не плодить сущностей. Москва всё же очень маленький город, и мы с тем же Юрием могли где-то и пересечься случайно. Поэтому я перезвонил и, отчаявшись понять что-либо в путаных объяснениях генеральского сына на тему авторских прав, потребовал встречу.