— Нет, товарищ майор, такого приказа у меня нет, — четко ответил постовой.

Кажется, он подумал, что серьезно влип, и собирался подороже продать свою шкуру. Но мне его шкура была без надобности.

— Вот и выполняй те приказы, которые у тебя есть, товарищ сержант, — жестко ответил я. — Кто бы перед тобой ни был — Высоцкий или не Высоцкий. Но не сейчас. В следующий раз. Сейчас я исправлю твою оплошность. Свободен!

Мне показалось, что по лицу сержанта пробежала тень облегчения — не как у приговоренных и помилованных, а как у тех слесарей, которых озадачили срочным заказом под конец рабочего дня, но потом отменили намечающийся аврал.

— Так точно! — он козырнул и отошел в сторону, стараясь незаметно коситься на меня и на красную машину.

И на Высоцкого, конечно.

Я не стал его разочаровывать. Подошел к «рено», открыл пассажирскую дверь и уселся на сиденье.

— Здравствуй, Владимир, — сказал я. — В последнее время ты какой-то стеснительный. Не приходишь, не звонишь. Надеюсь, ты меня ждал, а не кого-то другого?

Мысль про то, что я ошибся и Высоцкий приехал сюда к другому человеку, посетила меня внезапно, и я едва не сбился с нужного настроя. Пришлось оперативно брать себя в руки и добавлять в голос уверенности. Впрочем, даже если этот кто-то другой и существовал, я всегда мог сказать, что просто подошел поздороваться с бывшим любовником моей жены, без намерения провоцировать какие-то беспорядки. В общем, я быстро признал ситуацию рабочей и ждал ответа.

Высоцкий чуть вздрогнул, когда я открыл дверь — правда, чтобы это увидеть, мне пришлось наклониться очень низко. Впрочем, мне могло и показаться — зима, сумерки. Но я почему-то уверился — он не ожидал, что я сам подойду к нему.

— Тебя… Виктор, — чуть запнувшись, сказал он. — Поговорить надо.

Высоцкого я не видел с того самого визита в театр на Таганке в конце августа, после которого имел не самую приятную беседу с Андроповым и Бобковым. Тогда всё закончилось относительно хорошо, но начальники снова озвучили, что мне запрещено что-то делать с этим театром и его артистами. К счастью, этот запрет не распространялся на Татьяну, которая оставалась моей женой и матерью моей дочери — но Татьяна в настоящее время была актрисой Таганки чисто формально, поскольку находилась в декретном отпуске. Она должна вернуться в труппу только ближе к маю, когда Юрий Любимов начнет продумывать репертуар на следующий сезон, и я втайне надеялся, что супруга выберет какой-нибудь театр поспокойнее. То есть любой, в котором не работает артист Владимир Высоцкий.

Для Высоцкого та история закончилась, можно сказать, хорошо — из театра его не уволили, с ролей не сняли, он даже спокойно отыграл премьеру, и в кино снимался столько, сколько ему вздумается. Я про него слышал, разумеется — агент «Мишка», с которым мы встречались пару раз, рассказывал мне свежие слухи о барде. С алкоголем Высоцкий пока завязал — наверное, снова зашился французскими препаратами, которыми его снабжала Марина Влади, — и вёл себя, в принципе, нормально. Правда, никто не мог сказать, сколько продлится этот период затишья и когда грянет буря; я ставил на зиму и Новый год — правда, не знал, кому предложить ставку.

— Давай поговорим, — согласился я. — Можем прямо здесь.

— Здесь неудобно… –он чуть поморщился. — В «Интурист»?

— Там кормят плохо и дорого, — я улыбнулся. — Я бы тебя домой пригласил, но это далеко, и есть обстоятельства, которые выше нас.

— Да, — кивнул он. — Выше… Как Татьяна?

— Жива, здорова, чего, наверное, и тебе желает, — небрежно ответил я. — Дочка тоже — жива и здорова, а чего она желает — пока не знаю, за этим приходи года через три. Но поесть точно любит. Спасибо, что спросил.

Высоцкий считал иронию в последней фразе и засопел. Но всё же нашел в себе силы выдавить:

— Хорошо, что всё хорошо. Вам помощь не нужна? Если что — обращайся, всем, чем смогу…

— У нас всё есть, мы живем хорошо, — механически ответил я, вспомнив страшную сцену из фильма «Щит и меч».

Он, кажется, цитату не узнал, но нахмурился, понимая, что я опять иронизирую. [2]

— И всё же…

— Владимир, давай начистоту, — я повернулся к нему и отметил, что он невольно отвел взгляд. — Татьяна к тебе уже никогда не вернется. И тебе она с ребенком не нужна. Поэтому всю свою лирику про две красивые машины можешь спустить в унитаз. Трос порвался, вас больше ничего не удерживает вместе. Скажу больше, Владимир. Ты это хорошо понимаешь, но почему-то не хочешь принять. Ваш брак с Влади и связанные с ним договоренности меня не касаются, но твоя фиксация на Татьяне — это уже моё дело, и эта фиксация меня просто бесит. А когда меня что-то бесит, я могу и вразнос пойти, несмотря на данные обещания. Ты помнишь нашу последнюю встречу?

Он помнил, а потому хмуро кивнул.

Я молча смотрел на него, ожидая ответа, и он сказал:

— А если душа требует?

Я чуть растерялся, услышав интонации Жеглова — всё же верны были мнения, что он там играл не героя братьев Вайнеров, а самого себя.

— У вас с душой кто главный? — усмехнулся я. — Разберись уже в самом себе, Владимир, чтобы не устраивать публичных сцен, это просто некрасиво. Но я ещё раз повторяю — если не выбросишь Татьяну из головы, случится беда. С тобой, со мной, с ней. С ребенком, в конце концов. Но я точно тебе скажу, что буду защищать Татьяну и Настю любыми средствами. И помни, что я не являюсь поклонником твоего таланта. На меня твои песни не действуют так, как на этого сержанта. Мне на них всё равно — есть они, нет их. Есть — и славно. Нет — ещё лучше. Ты бы эту энергию, что тратишь на переживания о Татьяне, лучше бы потратил на что-то полезное. Ноты, что ли, выучи? Не знаю, сам думай, это твоя жизнь. Только к нам не лезь. Договорились?

И опять молчание.

— Н-ну? — поторопил я.

Высоцкий чуть встряхнул головой.

— Извини, — вдруг сказал он. — У нас как-то разговор не туда пошел… Я не о том хотел спросить. Может, всё же в «Интурист»?

Я посмотрел на вечернюю Москву.

— Знаешь, не стоит. Сейчас такое время, что в этих «Интуристах» публика… не очень приятная. Поэтому давай отсюда уедем, чтобы твоя машина не светилась красным цветом перед коллегами, встанем где-нибудь и поговорим. Или на сухую не хочешь?

— Я не пью, — упрямо сказал он. — Об этом и хотел поговорить…

Я мысленно перебрал возможные причины этого разговора, не нашел ни одной, плюнул и сказал:

— Поговорим, отчего не поговорить. Только поехали отсюда, а то мало ли что…

Для разговора Высоцкий припарковался на Мясницкой, ближе к бульварам. Народ полноводной рекой тек во все стороны — и к Чистым прудам, и к Лубянке, только не в Комитет, а в другие места. Обычный рабочий день закончился уже несколько часов назад, но и сейчас не у всех было принято срываться с места сразу же по звонку, как делал знакомый мне «погромист» Марк Морозов. Впрочем, и длительных переработок начальство, как правило, не допускало, выдерживая золотую середину, когда сотрудники сами, а не из-под палки, хотят остаться на полчасика, чтобы доделать что-то, что не хочется откладывать на завтра. В общем, эдакая идиллия почти построенного социализма, где от каждого берут по способностям и каждому воздают по труду.