Высоцкий некоторое время смотрел на этот людской поток, и я его не торопил.

— Знаешь, я долго думал над твоим предсказанием, — наконец сказал он. — Ну, с двумя вариантами моей жизни…

— Я помню, что говорил, — оборвал я его. — Честно говоря, меня всё ещё не интересует, что ты выбрал. Это твоя жизнь, она принадлежит тебе, и только ты можешь решать, как ей распорядиться.

— А я помню, что тебе мой выбор безразличен, — Высоцкий криво усмехнулся, почти повторив гримасу Жеглова. — Но я хотел спросить — что бы ты выбрал на моем месте?

Я улыбнулся.

— К счастью, я не на твоем месте, — сказал я. — И мне этот выбор делать не нужно. К тому же я очень плохо тебя знаю… только внешнее, пожалуй, а то, что внутри тебя — для меня загадка.

— И Татьяну не спросил?

— У нас с ней были другие заботы, — напомнил я. — Я вообще только сейчас вернулся к тому разговору и действительно попытался решить, что мог выбрать я. Но, в принципе, ты, думаю, и сам должен понять, что я выбрал — семья, относительно спокойная жизнь с поправкой на место работы. Я почти не пью, пытаюсь бросить курить… ты знаешь, что никотин плохо действует на сосуды? На артерии, на вены. Они истончаются, теряют защиту, на них нарастают бляшки… в какой-то момент одна из этих бляшек отрывается — и здравствуй, тромб в сердце или в легком. Или один из сосудов просто рвется, в самый неподходящий момент. Такая смерть, конечно, довольно легкая, вот только наступает она в очень молодом возрасте. Сорок, пятьдесят, шестьдесят лет — ещё жить и жить, но поди ж ты, тромб. Понимаешь?

Высоцкий задумчиво кивнул.

— Да, врачи тоже предупреждают, — сказал он. — И про водку тоже. Но у меня не получается им поверить. Это словно некий белый шум, который не может ко мне относиться. И страха нет перед этим твоим тромбом.

— Он не мой, — уточнил я. — Но я понимаю, о чем ты… тебе сколько сейчас? Тридцать четыре? — он кивнул: — Я ещё младше, мне это даже слушать не хочется, тело-то пока молодое, ничего не сбоит, ничего не ломается. А потом будет поздно беречься…

Я мысленно трижды сплюнул, хотя помнил, что в другой версии истории «мой» Орехов был жив и в далеком будущем — правда, я не знал, насколько он был при этом здоров. Впрочем, у него было две отсидки, а тюрьма, как известно, здоровья не добавляет, только отнимает. Да и образ жизни у него был… такой, не слишком правильный.

— В общем, Владимир, я тебе прогноз дал, а уж ты сам, сам, — наставительно произнес я. — Никто не сделает этот выбор за тебя, только самостоятельно.

Высоцкий чуть понурился.

— Да я понимаю. Но дело вот в чем… я где-то с сентября не пью, даже не зашивался, хотя препараты Марина привезла свежие. Просто бросил, сам, как ты и говоришь. Ванька, конечно, удивляется, да и остальные… думаю, они нарочно при мне разливают и чокаются, чтобы я, значит, осознал. Но я держусь.

— Это же круто, — я мысленно показал Высоцкому оба больших пальца. — Но с твоими друзьями что-то надо делать. Так откровенно спаивать…

— Я с Юрием Петровичем говорил, — признался он. — Но тот в отказ пошел — мол, сам создал такой тесно споенный коллектив, сам и справляйся. А как справиться? Не морды же им бить? Я боксом, конечно, занимался, но поломаешь тому же Ваньке нос, его с ролей снимут. Но это не самое плохое… Хуже, что меня накрыло, где-то через месяц. Я понял, что не тяну — ни в театре, ни в кино. Выхожу на сцену и на съемочную площадку, словно самозванец какой. И песни новые… они просто не пишутся. Заказы у меня есть, друзья подкидывают — для спектаклей, для фильмов. А я из себя ни одного аккорда, ни одного слога выдавить не могу.

Честно говоря, делая тогда в «Интуристе» свой прогноз — вернее, излагая то, что произошло с Высоцким в знакомой мне истории, — я подспудно опасался именно такого варианта развития событий. То есть я боялся, что он испугается той судьбы, которая неизбежно приведет к его смерти — если я правильно помнил, дело было в артериях сердца, — завяжет с алкоголем, а это приведет к упадку творческой потенции. И, как оказалось, я был недалек от истины. Весь талант Высоцкого покоился на его способности переключаться с помощью выпивки. Выпил стакан — написал песню, выпил стакан — сыграл Пугачева или Гамлета, выпил стакан — полюбил Влади или кого ещё, например Татьяну Иваненко. То-то он так про неё спросил — между прочим, словно эта рана давно зажила, но он был обязан хоть что-то сказать про бывшую любовницу. А ведь всего лишь полгода прошло со дня их разрыва, ещё летом он искал её, собирался вернуть…

М-да, с таким подходом никакого Жеглова и «Места встречи» в советском кино уже не случится. С одной стороны — и бог бы с ними, с «Местом» и Жегловым, с другой — а что делать с фразой «вор должен сидеть в тюрьме»? Она нашему народу нужна как воздух, как и восклицание про рожу Шарапова.

Проблема была в том, что если я прямо сейчас скажу, что пошутил, если тут же отвезу Высоцкого в «Интурист» и волью ему в горло две бутылки водки, ничего хорошего из этого может и не выйти. Три месяца воздержания, срыв — тут никакие французские препараты не справятся, и он может умереть прямо в ресторане, у меня на руках. После чего меня сожрут сначала Андропов с Бобковым, потом — Юрий Любимов, следом прилетит карательная психиатрия в виде Марины Влади, а напоследок — я был в этом уверен — мне дома достанется от Татьяны, которая обязательно узнает, кто стал причиной преждевременной смерти Высоцкого, Татьяна была умной женщиной и умела складывать два и два. В общем, мне грозила многократная кончина самыми разными, в том числе и экзотическими способами.

Поэтому вариант с «Интуристом» я отверг, как непродуктивный.

— Владимир, а ты в театральном училище тоже под алкоголем учился?

Он недоуменно посмотрел на меня.

Я плохо помнил раннюю биографию Высоцкого. Редко с ней сталкивался и только с какими-то общеупотребительными фактами — типа про семнадцать лет на Большом Каретном. Но я знал, что он был профессиональным актером, окончил театральное училище — то ли Школу-студию при МХАТе, то ли ещё какое-то. Впрочем, название того училище, в принципе, не имело большого значения, учили в них примерно одинаково, одному и тому же, а частности зависели от конкретного учителя. Но я точно знал, что вряд ли в советских вузах к занятиям допускали студентов под градусом или разрешали выпить соточку перед этюдом, чтобы расслабиться и качественно изобразить, например, попугая. За такой авангардизм студента могли и отчислить, а преподавателя — уволить, несмотря на добродушное в целом отношение нынешнего общества к пьяницам.

— Ты о чем? — спросил Высоцкий.

— О том, что во время учебы тебе не нужно было как-то стимулировать свой артистизм, — терпеливо объяснил я. — А творить после водки или вина ты начал… когда?

Он ненадолго задумался.

— Да лет… наверное, восемь? Точно не помню.

Всё ясно, как пришел к Любимову. Или незадолго до этого, поймав нужный кураж во время очередной пьянки непризнанного гения и повторяя ту ситуацию снова и снова, чтобы выдать очередную песню или правильно сыграть роль — на разрыв аорты, как требовал тот же Любимов.