— И ты уже не помнишь, чему вас учили? Как включать у себя нужные эмоции без водки, как правильно работать с текстом и персонажем… в конце концов, кто лучше знает, чему учат актеров, ты или я? У меня за плечами только школа КГБ, а это ни разу не театральная студия.

«Хотя что-то общее у них есть».

Высоцкий внимательно посмотрел на меня.

— Я пробовал, не получается, — он покачал головой. — Не могу войти в нужное состояние, не получается. Я слышал отзывы зрителей, мне передавали — говорят, что я уже не тот, что зря они пришли, когда я… трезвый.

— Хм… это кто же такой отзывчивый у вас там завелся? — я вскинул одну бровь.

— Зачем тебе? — он ощерился. — К себе вызовешь и поговоришь? Неважно, это не один человек мне говорил… многие. И общения нормального не получается…

— Зачем вызывать, — я усмехнуться. — Сами придут и всё скажут. Ещё и перебивать друг друга будут, чтобы их первыми услышали. Вы, артисты, очень своеобразные люди. Вроде лицедействуете, умеете рассказывать истории, менять маски… а посидеть друг с другом просто так — пардон, не можете. Обязательно смазка нужна. И ладно бы выпили по паре глотков для поддержания разговора, под хорошую закуску или долгую беседу. Я же помню, как это было на квартире Золотухина — затхлый воздух вместо еды, зато паршивого портвейна хоть залейся. Ещё и на отстающих всем коллективом наседали — мол, чего ты, не уважаешь коллектив?

По лицу Высоцкого пробежала тень. Видимо, он вспомнил и ту пьянку после «Гамлета», и другие подобные, где действительно закуски не было совсем, зато спиртное считали ящиками. И там действительно зло подтрунивали над теми, кто делал перерыв или не был готов пить наравне со всеми — и те, чтобы избежать неприятных шуточек, вынуждено напивались до розовых соплей. Как хорошая девушка Нина, которая в обычной жизни была комсомолкой, спортсменкой и почти красавицей, а там, у Золотухина, старалась не слишком выделяться, чтобы её не заметили случайно и не припечатали так, как умеют эти острые на язык артисты.

А мне вдруг стало интересно, остались ли у Высоцкого друзья после его решения завязать с выпивкой. Но задавать такой вопрос было, наверное, глупо, да к тому же это не было моим делом — со своими проблемами он должен был справиться сам. И сам найти новых друзей, если старым друзьям не понравится его новый образ жизни. Если, конечно, он сможет выдержать этот прессинг, в котором намешано буквально всё, от профессии до хобби, а заодно добавляется тот самый синдром самозванца. А ещё я подумал, что Влади может и не принять нового Высоцкого. Она-то выходила замуж за русского гения, которого обожают буквально все вокруг, а не за нытика, которые и двух слов срифмовать не может. Не говоря уже о том, чтобы сыграть Гамлета, которому очень душно в Датском королевстве — сиречь в Советском Союзе образца 1972 года.

Я не знал, что со всем этим делать. Я не нанимался работать для Высоцкого психологом и проводить долгие сеансы, чтобы он самостоятельно нашел выход из той ловушки, в которой оказался. К тому же мне было неясно, нужно ли мне влезать во всё это ещё глубже — запрет Андропова никто не отменял, я, собственно, даже сидеть в одной машине с Высоцким не должен. Но и оставлять его наедине с проблемами, о которых ему, очевидно, было тупо не с кем поговорить, тоже не хотелось.

— Если хочешь вернуться в нормальную жизнь — ляг в больницу, — сказал я. — Обычная невралгия или что-то подобное. Сеансы с психологом-профессионалом, а не с офицером КГБ, прогулки между соснами… почему-то все такие заведения находятся среди сосен… капельницы три раза в день, помогающие выводить из организма накопившуюся там гадость… Недели три или с месяц, потом твое тело привыкнет обходиться без алкоголя, а твои мозги, возможно, смогут работать без допинга. Ну а если нет… У тебя всегда есть возможность просто взять и уехать. Ты сейчас куда?

— Домой, — ответил он неохотно. — В театре сегодня выходной.

— Тоже неплохо, — улыбнулся я. — И я домой. Поехали, чего зря стоять. Высади меня у «Театральной».

Домой я добрался, так и не решив до конца, стоит Татьяне знать об этом разговоре. С одной стороны, скрывать мне было нечего — мы обсуждали проблемы Высоцкого, а не мои или Татьяны. С другой — он открылся мне, так, как редко кому открывался, и, возможно, не хотел, чтобы о его трудностях узнал кто-то ещё. С третьей — Татьяна, наверное, имела право знать, что её больше преследовать не будут, если, конечно, Высоцкий не сорвется и снова не войдет в запойный штопор.

Поэтому я даже какое-то время потоптался у подъезда, сделав вид, что просто перекуриваю, хотя табак как-то неприятно драл горло, а на улице вообще было зябко для такого времяпрепровождения. Так ни до чего не додумавшись и отдавшись на волю случая, я поднялся на свой этаж, открыл дверь — и увидел растерянную Татьяну, которая держала Наську на руках. Ребенок бодрствовал, но на мой приход никак не отреагировал.

— Привет, услышала, что ты ключом скребешь, вышла вот… — сказала он.

Я сделал шаг вперед и чмокнул её в щеку, а дочь — а темечко.

— Что-то случилось?

— Да нет, всё нормально. А у тебя как день прошел?

Я внимательно посмотрел на жену. Конечно, мы регулярно интересовались делами друг друга. Она, наверное — по женскому наитию, а я — потому, что хорошо знал, чем заканчиваются браки, в которых нет вот таких пустых разговоров.

— Да нормально прошел, как обычно, — улыбнулся я, стягивая ботинки. — Посадил пачку диссидентов, ещё больше — не посадил. Завтра постараюсь добраться до новых вершин.

Татьяна вздохнула.

— Никак не привыкну, что у тебя работа связана с тем, чтобы отправлять людей в тюрьму, — сказала она. — Иногда я думаю об этом — и не знаю, как должна к этому относиться…

Я снова улыбнулся, взял её под локоть — аккуратно, так, чтобы мои движения не попали в поле зрения ребенка, который очень нервно реагировал на посягательства на её личную маму — и мы прошли на кухню.

Я поставил чайник, извлек из холодильника сковородку со вчерашней картошкой, водрузил её на плиту и начал готовить ужин, повернувшись к Татьяне спиной.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал я под веселый стук ножа. — Мне и самому это не всегда нравится. Работа, по большому счету, собачья. В милиции то же самое, во внутренних войсках, которые заключенных охраняют. Да любая государственная служба связана с насилием над личностью граждан, даже наш ЖЭК — не исключение. Другое дело, что в этом и состоит функция государства, и только так можно обеспечить хоть какой-то порядок на вверенной нашим заботам территории.

— А, может, и без этого будет порядок? — спросила она.

— Скорее всего — нет, — я пожал плечами. — Вот возьми для примера ваш театр, в котором нет Юрия Петровича… да вообще худрука нет, и директора тоже. Актеры сами решают, что играть, как играть, как распределять зарплату. Кто будет выходить на сцену и в какой роли — тоже сами думают. Что получится?

Я всё ещё не оглядывался, но мысленно видел, как Татьяна морщит лоб, представляя описанную мною картину.