Звонили нам часто, так что сразу после рождения дочери я купил новый аппарат, у которого был чуть более глухой звонок, а заодно приклеил в нужное место кусок обычного ластика. Так что теперь телефон не требовал немедленно бежать в прихожую, а лишь слегка уговаривал — но сон у двухмесячного ребенка необычайно чуток к посторонним шумам. Поэтому я всё же поторопился, снял трубку и услышал знакомый голос, который, как всегда, был добродушен и немного ласков.

— Виктор, — сказал генерал-майор Бобков. — Добрый вечер.

— Добрый, Филипп Денисович, — ответил я. — Что-то случилось.

— Пока нет, — я почувствовал, что он улыбнулся. — Но завтра с утра зайди ко мне, часиков в десять. Нужно обсудить Якобсона. У тебя не было других планов?

Никаких планов у меня, разумеется, не было, да мне и не хотелось проверять, насколько ли сильно Бобков хочет поговорить об этом диссиденте, чтобы заставлять меня от чего-то отказываться.

[1] названия глав — строки из песен группы «Оловянные солдатики». Слушать на свой страх и риск, считайте, что я страдал за вас за всех.

[2] Урусевский больше известен как оператор — именно он снимал, например, «Сорок первого» Григория Чухрая и «Летят журавли» Михаила Калатозова. «Пой песню, поэт…» — вторая его режиссерская работа, снял он этот фильм по сценарию Геннадия Шпаликова («Я шагаю по Москве»). Есть версия, что задержка с выходом картины стала одной из причин самоубийства Шпаликова в 1974-м; впрочем, даты не особо бьются (премьера «Пой песню, поэт» состоялась в октябре 1973-го). Но критики от этого фильма были не восторге, ругали его страшно, а в кино ленту посмотрели всего 2,2 млн зрителей. Но любопытно, что именно после этой работы Никоненко всерьез увлекся Есениным — он очень любит поэта и его творчество до сих пор и сам создал музей в квартире неподалеку от Арбата.

[3] Программа первоначально называлась «Клуб кинопутешествий», в начале 1970-х она превратилась в «Клуб кинопутешественников», а уже при Сенкевиче (он пришел в 1973-м) стала «Клубом путешественников».

[4] Сергей Безруков, сыгравший Есенина в сериале 2005 года, родился 18 октября 1973 года. Кстати, одним из кандидатов на роль Есенина в фильме «Пой песню, поэт» был его отец Виталий Безруков.

[5] Музей-усадьба в Константиново создана в 1965 году. Формального запрета Есенина в СССР никогда не было, его, в принципе, издавали и при Сталине, но в те годы, как сказали бы сейчас, Есенина не раскручивали так, как, например, Маяковского. Запрет (если он был) сняли где-то в 1950-е, но и о снятии никто никого не оповещал. Есенин возвращался к читателям постепенно. Никоненко рассказывал, что его назвали как раз в честь поэта (он 1941 года рождения); возможно, это семейная легенда.

Почти все диссидентские дела, которые вела моя группа, благополучно походили к финалу. В октябре мне даже выписали двести рублей премии за всё хорошее, приурочив её к отбытию Петра Якира в колонию-поселение в Рязанской области. Не могу сказать, что я не порадовался полученным деньгам, они лишними не были; мой «золотой запас» с появлением Татьяны и особенно после рождения дочери начал таять как-то слишком быстро. Нам, конечно, не грозило остаться совсем на мели, а несколько сотен немецких марок я давно с помощью всё того же Валентина превратил в обычные советские рубли и даже положил на книжку — это суммы как раз хватало на первый взнос за трехкомнатную квартиру в кооперативе. Но всё равно… Мне показалось, что мои старания как-то недооценили.

Наверное, я был слишком избалован теми подарками, которые на меня сыпались первые полгода моего пребывания в прошлом. И дело не в дефицитных билетах на Таганку, которыми меня премировали за идею с иноагентами. Но начальство даже мою ссылку в Сумы обставило как поощрение — я получил внеочередное звание, да и должность моя — пусть и в областном управлении — была очень высокой. А после возвращения мне и вовсе положили на плечи майорские погоны и перевели в центральный аппарат. Всего лишь за шесть месяцев я здорово скакнул по служебной лестнице, достигнув того, чего многие мои коллеги могли добиться лишь за десятилетия беспорочной службы. Пример Валентина, зависшего на десяток лет в чине майора с неясными перспективами, был очень характерным. Или заслуженный диверсант Трофим Павлович Чепак, которому генеральские звезды светили только при выходе на пенсию… В общем, я считал, что меня уже наградили не только за существующие достижения, но и за то, что я совершу в будущем. Но хотелось ещё чего-то.

Ведь дело Якира — это три месяца серьезной работы, во время которой я руководил коллективом сложившихся профессионалов, и каждый из них вполне мог послать меня далеко и надолго и отказаться выполнять причуды скороспелого майора. Но я справился, следователи и оперативники смогли уяснить смысл моих распоряжений, и мы имели одного подследственного, доведенного до приговора, и ещё нескольких, находящихся на разных этапах следствия с весьма неплохими для нас перспективами.

Людмилу Алексееву мы всё же решили отправить в суд, но просить не тюремное заключение, а условное наказание с испытательным сроком. Неофициально я передал этой женщине, что Комитет будет внимательно следить за тем, как она работает в своем институте. Меня ожидало общение с её руководством и донесение до этих деятелей позиции КГБ относительно занятости их сотрудников — и я заранее был уверен, что разговор будет нелегким и вряд ли завершится к обоюдному удовлетворению. С учеными вообще было сложно — они все были пронизаны вирусом свободомыслия, авторитетов не признавали, к Комитету относились слегка пренебрежительно, и нередко подписывали различные открытые письма лишь потому, что так захотела их левая нога. Но я надеялся, что всё обойдется.

Виктор Красин уже наговорил себе на гарантированные пять лет строгого заключения, но никак не мог заткнуть фонтан своего красноречия, и, кажется, с ним придется заканчивать уже в следующем году. Меня немного смущало, что молчал Чепак — как мы и договорились, я переслал ему все доступные мне данные, а он пообещал раскопать всю подноготную Красина. Напоминать я не хотел — был уверен, что Чепак ничего не забыл, так что, скорее всего, дело в каких-то сложностях, о которых он пока рассказывать не хочет, потому что надеется их преодолеть.

Проще всего было с Петровским. Этот историк действительно не думал отрекаться от учения Некрича, на допросах вёл себя нагловато, так что в итоге оказался в «Лефортово» в отдельной камере. В соседней камере сидел сам Некрич — тот, как оказалось, работал над новым трудом, в котором хотел раскрыть всю правду о депортации народов при Сталине. Эта правда очень близко подходила к антисоветской пропаганде, так что рукопись и все рабочие материалы были изъяты и положены в спецхран. Я её пролистал и обнаружил там то, что и ожидал — те самые откровения, которые очень активно продвигались в перестройку. Но в само дело Некрича я старался сильно не влезать, поскольку не помнил ни его, ни Петровского, и посчитал, что коллеги и сами справятся. В принципе, они и справлялись — до суда над обоими оставалось чуть больше недели, после чего наши подопечные на несколько лет перейдут на казенное довольствие. [1]