Сложности были лишь с Подъяпольским. Поверхностное изучение его деятельности дало любопытные детали. Он был вхож к Сахарову и Боннер, в октябре их тусовка организовалась в некий Комитет прав человека в СССР — эти ребята любили пафосные названия, не несущие никакого практического смысла — и начала искать выходы на аналогичные международные организации. С точки зрения КГБ это был лакомый кусочек, поскольку все эти защитники прав человека, как правило, финансировались ЦРУ. Где-то там же маячил Игорь Шафаревич — очень известный советский математик, у которого мозги были повернуты не только на теории групп, но и на русской идее, хорошо разбавленной антисемитизмом. У нас уже были данные, что поклонники этой идеи черпали вдохновение в том числе в небезызвестной книге некоего Адольфа Гитлера, а это уже попахивало натуральным нацизмом, что в СССР не приветствовалось. И если бы не Сахаров, обладавший серьезным иммунитетом, всё было бы очень просто — но Сахаров имелся, поэтому дело Подъяпольского усложнялось многократно. Впрочем, этот вопрос я благополучно скинул на начальство и ждал внятных указаний, но в душе понимал, что, скорее всего, и эти указания появятся лишь после Нового года.

А с Анатолием Якобсоном всё оказалось очень сложно — мы с Валентином сильно недооценили поставленную перед нами задачу.

Якобсон был словно заговорен от расстрельной статьи. Наверное, в этом была и доля моей вины — я немного ослабил внимание к этому деятелю после рождения дочери, да и вся эта история с Есениным тоже в каком-то смысле мешала сосредоточиться только на рабочих проблемах, хотя к организации телевизионного цикла я прямого отношения не имел. Так что сильно я Валентина не ругал, но за меня это делал Бобков.

Ситуация была патовой. Тот британский журналист как-то очень оперативно выехал из СССР и сейчас находился неизвестно где. Мы, конечно, через МИД обратились к англичанам, но я сомневался, что те разрешат нам его допросить, так что происхождение найденной у Якобсона валюты зависло в воздухе — у нас имелись только его показания, от которых он откажется в любой момент без каких-либо последствий. Валентин был уверен, что подследственный уже в курсе нашей неудачи с журналистом, а свой демарш произведет на процессе, да ещё и обвинит нас в применении, например, пыток, — и я был с ним согласен. Впрочем, он не сможет откреститься от найденной у него в квартире тысячи марок, но это была не та сумма, ради которой стоило городить огород. Тем более что происхождение этой тысячи мы знали со слов всё того же Якобсона, а он, очевидно, будет напирать на то, что нашел её на улице — у нас же богатая страна, пачки денег из разных стран валяются на каждом углу, и многие граждане ленятся за ними наклоняться. А Якобсон не поленился и собирался сдать находку нашей доблестной милиции. Правда, часть он продал «жучкам», что работало против него, но и тут всё было не так просто.

Конечно, можно было тех «жучков», что нашел Валентин, притащить на процесс Якобсона, даже можно было добиться от них показаний — в обмен на условный срок. Но Валентин в этом случае выглядел бы бледно перед своими информаторами, а это тоже стоило учитывать — ему ещё работать и работать, а кто будет с ним сотрудничать, если узнают о такой подставе? Мы с ним прикидывали и так, и эдак, но ничего путного в наши головы не приходило.

В итоге Якобсону оставалось только хранение подцензурной литературы, в том числе и весьма серьезной — но это возвращало нас к исходному состоянию, когда тысяча дойчемарок шла пусть и веским, но лишь дополнением к семидесятой «диссидентской» статье. Подтянуть работу на вражеские разведки нам не удавалось, хотя видит бог — мы хотели этого всем сердцем.

Собственно, поэтому дело Якобсона зависло на стадии следствия. Я понимал, что нам пора признавать поражение и передавать в суд то, что уже имелось, но колебался, хотя и недовольство Бобкова понимал. Преступник есть, обвинение готово, доказательства собраны — а мы регулярно просим о продлении сроков. Впрочем, и отношение моего начальника к Валентину играло определенную роль.

Всё это я Бобкову уже докладывал, но в понедельник спокойно изложил ещё раз в какой-то надежде, что кого-то из нас осенит, и мы найдем выходит из этого тупика.

Он выслушал, не перебивая, а потом с непонятной мне грустью спросил:

— Ну и чего вы тянете? Я понимаю, почему тянет этот приблудный, а тебе-то что за забота?

И ведь не скажешь, что Якобсон мне просто не нравится — может, и поймет, но смеяться будет.

— Честно говоря, не могу толком объяснить, Филипп Денисович, — повинился я. — Просто мне кажется неправильным пускать Якобсона по семидесятой статье, а на что-то другое материала нет. Позволите выждать ещё неделю? Вдруг озарение какое-то…

— Озарение… — пробормотал Бобков. — В нашем деле, Виктор, на озарение рассчитывать нельзя, только постоянная работа и ещё раз работа дает нам нужный результат. Озарение им… Ладно, дам вам неделю… но не больше! Чтобы в следующий понедельник дело Якобсона было передано в суд! Всё понятно?

Я хмуро кивнул.

— Так точно, обеспечим.

— И я очень прошу — без фокусов, — уже более добродушно произнес он.

— Да какие фокусы… — пробормотал я. — До понедельника успеем, в целом всё готово, остались мелочи.

— Хорошо, — согласился он. — Так и доложу на Коллегии, а то товарищи уже интересовались.

Несмотря на то, что последующие поколения считали СССР государством с авторитарным управлением, это управление осуществлялось исключительно коллегиально. Даже на небольших предприятиях имелась своеобразная «тройка» — директор, парторг и профорг, которые согласовывали вопросы между собой и лишь затем выносили принятые решения во внешний мир. В любом обкоме КПСС высшей властью был вовсе не условный первый секретарь, а обезличенное бюро, на котором всё и решалось. Впрочем, такие бюро использовались повсеместно, и самое известное из них — это Политическое бюро ЦК КПСС, Политбюро, о котором знали во всем мире. И тот же Брежнев, прежде чем продвинуть в жизнь какой-либо из своих коварных замыслов, должен был рассказать своим товарищам по этому бюро причины, по которым он вообще решился вынести такой вопрос на обсуждение.

Аналогом Политбюро в КГБ СССР была Коллегия, и власть она имела весьма близкую к абсолютной. В будущем эту коллегию упростили до одного Андропова, который хоть и был председателем Комитета, но правил им отнюдь не единолично. В коллегию входили все его заместители, начальники управлений — не только из центрального аппарата, но и из союзных республик. Рассматривались на ней самые разные вопросы, а её решения были равносильны законам — во всяком случае, для сотрудников КГБ, одним из которых являлся и я. И если бы эта коллегия приговорила, что дело Якобсона надо было отдать в суд позавчера, мне пришлось бы извернуться ужом, но выполнить это распоряжение. Пока что Бобков избавлял меня от необходимости подобных финтов, но, видимо, и его возможности подходили к концу, раз уж он отдал прямой приказ ускорить дело Якобсона. Поэтому я вызвонил Валентина, чтобы донести до него новые установки начальства на наше ближайшее будущее.

Видок у Валентина был не очень, хотя он явно не выпивал с утра, да и, кажется, с вечера тоже. Но он был очень хмурым, а под глазами обозначились мешки, который бывают после хорошего недосыпа. Я подумал, что он всю ночь не мог заснуть, о чем-то мучительно размышляя, и мне почему-то заранее не понравилась тема его размышлений.