— Да, понимаю, — кивнул я. — Но всё равно жалко.

Татьяна была удивлена, изумлена, потрясена, сбита с толку — да и другие слова-синонимы к данной ситуации подходили очень хорошо. Но самым сильным чувством была радость — и, кажется, она не до конца верила, что я не шучу, и что нам не нужно переезжать в её тесную квартиру на Теплом стане.

— Да, я сам слегка офигел, когда начальник мне этот ордер выдал, — сказал я с офицерской прямотой. — И не верил до тех пор, пока не приехал на адрес и не получил ключи.

Эти ключи лежали у нас на кухонном столе, и мы оба до них пока не дотрагивались. Правда, всю историю я супруге не рассказал, как не рассказал про нашего нового соседа и о том, что окончательно я поверил в происходящее именно во время беседы со Смиртюковым. Они с Татьяной потом познакомятся, если тот решит продолжить наше общение.

— Девчонки в театре тоже офигеют, — рассеянно сказала Татьяна.

— А ты им пока не говори, — улыбнулся я. — Выбери подходящий момент, чтобы эффект был, как в «Ревизоре».

Она тоже улыбнулась, и я подумал, что это самая лучшая награда за те переживания, которые у меня были и которые только будут. В том, что они будут, я не сомневался.

Теперь я точно знал, кто стоит за всеми пертурбациями в моей жизни. Знак вопроса в моей схеме обрел имя, отчество и фамилию, но я так и не понял причин такого внимания Питовранова к моей персоне. Когда «мой» Орехов учился в Высшей школе КГБ, они действительно не пересекались — лишь на общих построениях, но вряд ли Питовранов там выделил одного из курсантов. Ну а когда я оказался в этом теле и в этом времени, у нас вообще не было ни личных встреч, ни личных обид. Я и не знал, что он работает в какой-то торгово-промышленной палате, но считал, что это не худшее место для отставного генерала из Комитета. Ведь речь идет о внешней торговле, а это доступ к валюте, к поездкам за границу, к дефициту, которого лишено большинство граждан Советского Союза. Конечно, возможно, Питовранов желает вернуться в КГБ на белом коне, занять тот кабинет, в котором сейчас сидит Андропов, и руководить всей спецслужбой страны. Но вряд ли он дурак, так что должен понимать, что никто его в этот кабинет уже не пустит — в госбезопасности всегда был в чести принцип «падающего толкни», а Питовранов, как ни крути, падал несколько раз. И пусть он показал потрясающие способности к выживанию, но это не помогло ему остаться в системе.

Да, ситуация вокруг меня показывала, что у Питовранова остались определенные возможности по влиянию на жизнь Комитета. Во всяком случае, ему как-то удалось протолкнуть идею с преобразованием временной следственной группы в отдел. Но, в принципе, отделы чаще всего так и появлялись — и не только отделы, но и целые управления. К тому же судьба нового отдела писана на воде вилами — его начальник, который последние десять лет просидел тихо, как мышь под веником, может и не потянуть его в том направлении, которое нужно Андропову и, видимо, начальнику Второго Главного управления. А это значит, что будет кадровая чехарда, народ может начать разбегаться — и в итоге в КГБ не останется ни следственной группы по диссидентам, ни соответствующего отдела.

Но это меня уже не касалось, потому что я решил, что в этот отдел не пойду, даже если меня будут уговаривать всем руководством. Мне казалось, что создание этого отдела — ошибка, которая ничем не поможет в деле разгрома диссидентского движения, а навредить может сильно. Конечно, я мог и ошибаться — отдел имел более широкие возможности, чем какая-то группа, да и работал на постоянной основе; я же вынужден был учитывать, что у моих подчиненных есть обязанности и по основному месту службы. Но в любом случае — это не мои заботы, а заботы полковника Алтайского, чтоб ему пусто было. Угрозу закатать Валентина в асфальт я не забыл и очень хотел отомстить — только не знал, как именно.

В свете того, что я теперь точно знал, что есть такой Питовранов, разговор с Высоцким смысла не имел. Но я имел в виду, что могу воспользоваться разрешением Бобкова и пересечься с мятежным актером — если судьба позволит нам такую встречу. Правда, я не знал, с кем нужно встретиться первым. Я склонялся к Питовранову, но меня пугало то, что у меня будет одна попытка — второго подхода он мне совершить не даст.

Когда твоим бытовым проблемам уделяет внимание высокое начальство, всё происходит не просто быстро, а очень быстро и без нареканий. Поэтому грузовик с ребятами из ХОЗУ приехал к нашему дому с самого утра, а через пару часов все наши вещи были вытащены и погружены в кузов без споров и жалоб на неудобные лестницы панельных девятиэтажек и маленький пассажирский лифт. Уезжали целой кавалькадой — Макс на своем «Москвиче» с хрупкими вещами, тесть на своем автомобиле с Татьяной и дочкой и этот ГАЗ-53 с тентом, забитым остальным нашим барахлом.

Ну а потом была суета по обратной разгрузке, уже на Хользунова, где был и грузовой лифт, да и на лестничных пролетах можно было разойтись двум компаниям, которые тащили бы с собой концертные рояли. В общем, всё прошло быстро, машина от наших хозяйственников быстро уехала вместе с грузчиками, а нам осталось самое простое — раскидать мебель и вещи, подключить ту же стиральную машину и развесить шторы на уже готовые карнизы.

Тесть и Макс помогали нам только в субботу, в воскресенье мы остались одни, так что последний день моего короткого, но насыщенного отпуска прошел как-то сумбурно. На мой взгляд, почти ничего не изменилось — похожие стены, похожие комнаты, разве что одна казалась мне пока лишней и избыточной. Но всё остальное уже стояло и даже работало — как та самая стиральная машина, — у гитар появилось собственное помещение, пока, правда, без звукоизоляции, а Анастасия Викторовна, кажется, и вовсе не заметила, что мы уже не на Фестивальной улице. К тому же парк оказался хоть и запущенным, но вполне пригодным для прогулок, а нужные магазины были прямо под рукой — так что вечером мы ещё и поужинали вполне цивильно.

И только ночью, безуспешно пытаясь заснуть, я понял, как устал. Слишком много всего случилось за эту неделю, после такого отпуска нужно брать дополнительные дни, чтобы прийти в норму. Но вряд ли доброта генерала Бобкова распространяется так далеко, поэтому я даже не буду заикаться о подобном, а просто попытаюсь побыстрее войти в рабочий режим, тем более что эта неделя была последней в уходящем году, а дел у меня оставалось слишком много.

Главным я считал заседание Политбюро, где будут рассматриваться сразу два моих рапорта. Это заседание запланировано на четверг, 28 декабря, и мне очень это не нравилось. У кремлевских старцев может оказаться слишком предпраздничное настроение, чтобы глубоко вникать в проблему борьбы с инакомыслием, а это значит, что они по-быстрому проголосуют против, чтобы ничто не отвлекало их от наступающего Нового года. Впрочем, я надеялся, что канун праздников влияет на государственных деятелей не так, как на простых людей вроде меня.

Ещё меня ждали отчеты, которые я собирался сделать ещё на прошлой неделе. В принципе, ничего сложного, но время на них выделить было нужно — и, скорее всего, придется задерживаться на работе, чтобы успеть всё полностью и в срок.

Ещё меня ждала встреча с товарищем Питоврановым — и надо было ещё понять, как организовать эту встречу так, чтобы тот меня не выгнал прямо с порога.