И ещё была моя следственная группа, которая доживала последние дни. Но в ней работали живые люди, которые хотели определенной уверенности в завтрашнем дне, и эту уверенность в них должен был вселять именно я.

Своих подчиненных я собрал в понедельник ближе к полудню. Мы разместились в той комнатке, которую мне когда-то выделили в управлении по Москве и области, да так обратно и не забрали. Бюрократические колеса крутились туго не только на гражданке, но и в Комитете, так что частично эти следователи и оперативники ещё числились именно тут, а своё рабочее место в здании на Лубянке имели только двое — я и Трофимов. Но Денисов с Алидиным входили в положение и не выгоняли нас на мороз в буквально смысле этого слова; я был уверен, что наша успешная деятельность как-то помогает и им выглядеть лучше в глазах начальства, но как именно — уже не был в курсе.

Было, конечно, тесновато для почти десятка человек. Три стула и два стола были оккупированы полностью, кто-то подпирал стены, и только я, словно король, сидел на своем законном месте, хотя назвать этот побитый жизнью стул троном ни у кого не повернулся бы язык. Это было наше третье собрание и первое — в самом полном составе.

— Товарищи, добрый день, — начал я. — Сегодня председатель Комитета Юрий Владимирович Андропов подписал приказ о формировании нового отдела во Втором Главном управлении. Этот отдел будет формироваться на базе нашей следственной группы.

Легкий гул. Они уже, конечно, были в курсе — всё же новые отделы появляются в КГБ не каждый день, и с ними, как с непосредственными участниками этого события, беседовали компетентные люди. О результатах этих бесед мне никто не докладывал, но я подозревал, что кто-то — тот же Трофимов — с радостью перейдет на новое место. Для него это означало продолжение знакомой работы по диссидентам и не только, скорое новое звание и — чем черт не шутит — возможная должность заместителя начальника отдела. Остальные тоже могли прикинуть выгоды от перехода и согласиться; кто-то, наверное, отказался по каким-то своим причинам, но вряд ли таких было много.

— Такое решение означает, что руководство оценило то, что мы делали на протяжении последних шести месяцев, — продолжил я. — Но это, надеюсь, вы замечали и раньше.

Ну да, премии вообще сложно не заметить. Впрочем, я был уверен, что у моих подчиненных уже и годовые отчеты готовы с указанием вклада, которые они внесли в нашу общую борьбу с антисоветчиной. Что-то там наверняка будет преувеличением, но я выстроил работу так, что этих преувеличений много быть не могло, так что надеялся, что мне не придется отправлять этих неплохих людей переделывать их писанину, в которой они возомнят себя Мюнхгаузенами.

— Насчет работы в новом отделе… Это будет только ваше решение Насколько я знаю, предложение будет сделано всем присутствующим, а дальше вам предстоит думать самим, насколько этот переход отвечает вашим планам и вашим стремлениям. Я не буду вас ни отговаривать, ни, наоборот, уговаривать. Вы все взрослые люди и сами способны понять, что такое хорошо, а что такое плохо…

В дверях началось какое-то движение, я прервался, посмотрел повнимательнее — и у меня по спине пробежал невольный холодок. Там стоял тот самый полковник — правда, не в форме с погонами, а в обычном цивильном костюме. И он мне аплодировал, беззвучно прикладывать одну ладонь к другой. Заметив, что я его увидел, полковник прекратил паясничать и очень торжественно сказал:

— Очень хорошая фраза, Виктор Алексеевич. Вы не против, если я её как-нибудь использую в беседах?

— Здравствуйте, — кивнул я, вдруг осознав, что не знаю ни имени, ни отчества этого полковника. — Можете использовать по своему усмотрению, она всё равно не моя, а народная. И частично Владимира Владимировича.

Я мысленно скрестил пальцы, и Алтайский не подвел.

— Какого Владимира Владимировича? — он немного растерялся.

Я пожалел, что дело происходило не в далеком будущем, которое ещё не случилось, а тот Владимир Владимирович ещё только учился на юридическом факультете госуниверситета в Ленинграде и знакомился с неким доцентом того самого университета.

— Маяковского, разумеется, — добродушно объяснил я. — Поэма «Что такое хорошо и что такое плохо», она сейчас есть в школьной программе. Рекомендую. Кроха сын к отцу пришел, и спросила кроха… Но это не обязательно. Коллеги, знакомьтесь — полковник Алтайский, он будет начальником того отдела, который создают на базе нашей следственной группы. Хорошо, что вы зашли, товарищ полковник, мы как раз об этом отделе говорили. Может, у кого-то будут вопросы — и вы сразу на них ответите?

Я оглядел очень взрослых следователей и оперативников, которые безуспешно пытались скрывать улыбки, повисшие у них на лицах после нашей с Алтайским дискуссии о поэзии.

Тот тоже заметил, какую реакцию вызвало его незнание творчества видного революционного поэта, и поступил, как мне показалось, единственным правильным образом — принял участие в этом развлечении.

— Надеюсь, говорили не только о плохом, но и о хорошем? — поинтересовался он.

— Что вы, товарищ полковник, — я решил не юродствовать, а потому руками махать не стал. — Исключительно о хорошем. Вернее, пока я лишь изложил факты, без оценки — создан отдел, будет работать во Втором главном управлении. Честно говоря, я и сам пока не до конца в курсе всей ситуации, Филипп Денисович лишь ознакомил меня с приказом и попросил довести его до сведения подчиненных.

Алтайский кивнул — как мне показалось, одобрительно.

— Ситуация понятна, — сказал он совершенно серьезным голосом. — Что ж, товарищи офицеры, позвольте представиться. Алтайский Семен Васильевич, как вы слышали — полковник, службу в госбезопасности несу с 1936 года, был направлен по комсомольскому набору. Служил много где, последние двенадцать лет — во Втором главном управлении. О том, чего я ожидаю от сотрудников отдела, будем говорить с теми, кто выразит заинтересованность в переходе… прошу не обижаться, вы должны понимать, где работаете. Никаких санкций за отказ, разумеется, не будет.

«Но и поощрений тоже», мысленно добавил я.

После такого вступления ожидать вала вопросов не стоило, но один вопрос всё прозвучал. Один из оперативников, уже пожилой майор, всю жизнь прослуживший в управлении по Москве, поинтересовался, где будут кабинеты отдела. Мне этот интерес понравился, хотя ответ, как мне казалось, на него очевиден. Так и было.

— Для начала под новый отдел выделяют три комнаты в нашем крыле здания на Лубянке, — Алтайский не стал скрывать и играть в секретность — тем более что не было в этом ничего секретного для людей, уже обложенных различными подписками и допусками. — Один займу я и, наверное, мой заместитель, ещё один отойдет следственной группе, а в третьем разместим оперативный состав. Но это предварительные наметки, которые могут и поменяться в зависимости от обстоятельств.

Я мысленно усмехнулся. Всё Пятое управление сейчас — это Бобков, три его заместителя, один из которых числится первым, семь отделов, секретариат и пара технических служб. При этом первый заместитель — им был некий Сергей Матвеевич Серегин, которого я по будущему не знал, — кажется, вообще не принимал участия в текущей работе, и своего кабинета у него не было. Мне говорили, что последние пару лет он прочно сидел на больничном и на службе появлялся лишь для того, чтобы написать заявление на очередной или внеочередной отпуск. Два обычных зама делили один кабинет на двоих — правда, у них был предбанник, где сидел помощник, тоже общий. Ну а отделы и службы — это одна-две комнаты, разбросанные на том этаже, где находился и кабинет Бобкова, в которых все сидели буквально на головах друг у друга. Мой отнорок, который я занимал единолично, выделялся на общем фоне, но мне он достался лишь потому, что никто из сотрудников «Пятки» не мог на него претендовать. Кажется, туда предполагалось запихнуть как раз Серегина, но он достался мне, поскольку я как бы стоял особняком, в непосредственном подчинении Бобкова. В общем, на нашем фоне три кабинета на новый отдел, которые от щедрот выделили во Втором Главном, выглядели как некая барская роскошь — так, наверное, кутили купцы первой гильдии в царские времена.