Мне стало чуть понятнее, почему наша контрразведка постоянно порождала агентов всяких ЦРУ и инициативников. Когда у тебя по первому же запросу появляется буквально всё, хочется большего — и народ начинает искать это большее за границей, призывно мигающей неоновыми огнями рекламы. И никакой фильм вроде «ТАСС уполномочен заявить» не сможет изменить ситуацию, даже если нагнать в него звезд из «Адъютанта его превосходительства», «Семнадцати мгновений весны» и «Д’Артаньяна и трех мушкетеров». [1]

После ответа Алтайского повисла неловкая пауза, и я поспешил вмешаться — отпустил пока ещё своих подчиненных, напомнив, что на этой неделе очень жду от них все нужные отчеты, которые желательно сдать не позже среды-четверга, чтобы успеть исправить самые вопиющие ляпы. Суета, вызванная уходом небольшой толпы, улеглась быстро, и мы остались с Алтайским наедине.

— Поговорим, Виктор Алексеевич? — спросил он, подходя к моему столу.

Я выдержал его взгляд и улыбнулся:

— Отчего бы и нет, Семен Васильевич? Присаживайтесь на любое удобное место.

Я знал, что этот разговор состоится, с того самого момента, как Бобков объявил мне о создании нового отдела, а я догадался, кто будет его начальником. Но при этом я совершенно не был готов. У меня не было ни плана, ни даже хоть каких-то заготовок — абсолютная пустота в голове. К тому же я не очень представлял, о чем именно мы можем беседовать с этим Алтайским? О способах закатывания людей в асфальт? О том, как сделать жизнь коллеги чуть более невыносимой, причем в ущерб нашему общему делу — чтобы и вероятный противник заодно порадовался? Одно я знал точно — Алтайский был последним человеком, у которого я попросил бы помощь, чтобы встретиться с Питоврановым. У меня было больше надежды на Бобкова, который вроде бы работал с отставным генералом в разогнанном когда-то Четвертом управлении. В общем, никаких вопросов к Алтайскому у меня не было.

Впрочем, одна тема для беседы у нас была — передача дел следственной группы. Что может быть естественней? Я рассказываю о том, в каком состоянии находится наша борьба с диссидентским движением, он кивает, после чего отправляет мои записки в архив и начинает вести работу правильным — на его взгляд — образом. Наверное, ещё потребуется какие-то краткие характеристики на тех сотрудников, которые решат продолжить работу в новом отделе — в дополнение к стандартным письменным характеристикам, которые мне ещё предстояло написать за оставшиеся дни. Но всё это можно было сделать и в январе, когда приказ Андропова вступит в силу, кабинеты для отдела будут выделены, а штатное расписание в первом приближении заполнено живыми людьми. То есть, ничего срочно.

Но Алтайский явно целенаправленно искал меня на Лубянке, а там ему указали верное направление, так как я, разумеется, оповестил наш административный отдел, куда направляюсь и по какой надобности. И теперь я смотрел, как он спокойно берет один из хорошо убитых стульев, подтаскивает его к моему столу и садится чуть сбоку — так, чтобы мне приходилось неудобно поворачивать голову, если я хочу смотреть на собеседника. Старая школа, сейчас такому не учат. Я чуть сдвинул свой стул, чтобы этого преимущества у Алтайского не было, и даже вроде бы сделал это не слишком заметно.

А потом принялся ждать, внимательно глядя полковнику прямо в глаза. Он честно выдержал минутную паузу, но я не поддался и промолчал

— Вас не удивило решение руководства о создании отдела вместо вашей группы? — всё же сделал он первый ход.

— Удивляться приказам командования меня отучили ещё в армейской учебке, — улыбнулся я.

Конечно, отучали не меня, а «моего» Орехова, но я и сам видел в этой жизни некоторое дерьмо, так что выучка у меня была как бы не лучше, чем у бывших пограничников и выпускников Высшей школы КГБ образца 1966 года. Но Алтайскому об этих подробностях моей биографии знать было вовсе не обязательно.

Ему мой ответ явно понравился, и он одобрительно кивнул.

— Я тоже так отношусь к этой ситуации, — сказал полковник. — Отучили удивляться. В тридцатые и вовсе удивление не приветствовалось, да и в войну тоже.

— Воевали? -поинтересовался я.

Он покачал головой.

— В тылу работал, на тех производствах, где делали оружие для действующей армии. На фронт просился, не отпустили. Но это дело прошлое. Мне всё же интересно, как вы относитесь к тому, что у вас забирают такое перспективное направление?

Мне жутко хотелось послать его далеко и надолго, а потом вернуться на Лубянку и попросить Бобкова быть свидетелем во время передачи дел группы в новый отдел. Но я лишь вежливо улыбнулся.

— Если какая-то задача перерастает форму организации, которая ею занимается, то необходимы реформы, — безразличным тоном ответил я. — Главное, чтобы эти реформы не повредили делу. Кстати, в московском управлении есть группа, которая занимается финансовыми делами диссидентского движения. Группа небольшая, но, как мне думается, в рамках вашего отдела она могла бы принести много пользы.

Я уже подумывал о том, как бы включить ту свою старую группу в свою же следственную бригаду. Всё же три человека на уровне Москвы никогда не смогли бы сделать свою работу на достойном уровне. Ну а если моё предложение придется Алтайскому по душе, это будет серьезный прорыв в карьере Макса. Ну а гнобить моего приятеля ему, надеюсь, незачем — вряд ли этот полковник — скрытый злодей, который просто хочет парализовать работу всего КГБ.

— Я учту ваше предложение, — кажется, Алтайский снова остался доволен. — Скажите, Виктор Алексеевич, а вы сами думали о переходе в этот отдел?

Макса, может, он гнобить и не будет, а вот меня — будет. И, наверное, с большим удовольствием. Поэтому я ещё в отпуске решил, что мне туда дорога заказана, и сегодня уже сказал об этом Бобкову. Я ещё внимательнее пригляделся к лицу собеседника — знает ли он об этом? Дело было утром, новости могли ещё не распространиться, но бог знает, какие у них отношения с моим начальником. Может, он именно потому и искал этой встречи, что узнал — птичка что-то почувствовала и в силки лететь отказывается. Но по лицу Алтайского ничего понять было нельзя — его действительно очень качественно отучили удивляться. Интересно, как он с женой сошелся с таким каменным выражением на лице? Хотя нет, это как раз совершенно не интересно.

— Думал, Семен Васильевич, — кивнул я.

И замолчал.

«Мой» Орехов, насколько я понял, читался коллегами, как открытая книга, а от скорого разоблачения после предательства его, видимо, спасло то, что его поначалу никто не подозревал, ведь этот Орехов был личностью в меру ничтожной во всех отношениях. Я иногда думал, куда делся Макс, который мог бы быстро заметить изменения в приятеле, но так ничего и не сообразил; одним из вариантов было увольнение того со службы после какого-то происшествия на Олимпиаде в Мюнхене, которого по каким-то причинам в этой версии истории не случилось. Сейчас Макс спокойно капитанил в нашем с ним старом кабинете, тянул и повседневные дела, и ту группу, которую я сватал Алтайскому, и вроде со всем справлялся. А за Мюнхен он и вовсе получил благодарность с занесением в личное дело — не бог весть что, но двух скороспелых майоров за один год Комитет точно не осилил бы.