— Трофим Павлович, всё понимаю, — сказал я. — Давайте поступим так. Я приеду в Киев завтра утром и позвоню вам. Если получится — значит, получится. Не получится… может, получится послезавтра, я найду, где переночевать. Развлекать меня не надо, займусь чем-нибудь. Киев посмотрю наконец, да и приятель там живет.

И снова пауза.

— Ну, добро, — ответил Чепак. — Но запомни — я ничего не обещал.

Я запомнил.

[1] Валютный отдел — 16-й отдел ВГУ. Направление 10-го отдела полностью звучало так — «иностранцы, прибывающие в СССР по линии учреждений науки и культуры, на учебу в вузы; агентурная разработка лиц, устанавливающих преступные связи с иностранцами и становящихся на путь антисоветской деятельности».

— Ну, Виктор, рассказывай, что за срочность.

Чепак не смотрел на меня, он был занят нехитрым завтраком — каша, пара бутербродов с «докторской» колбасой, яичница-глазунья на отдельной тарелке и пара соленых огурчиков; передо мной стоял похожий набор блюд. Всё это как-то шустро приготовила супруга моего бывшего начальника, с которой мы были немного знакомы ещё по Сумам. Но службу мужа она понимала, а потому оставила нас, тактично прикрыв ведущую на кухню дверь.

Я поковырял ложкой в рисовой каше, отправил немного в рот, прожевал и поднял голову.

— Всё просто, Трофим Павлович, — сказал я тихо. — Под меня копают и копают очень сильно. А я хочу понять, кто может этим заниматься в центральном аппарате, особо не скрываясь. К своему непосредственному начальству обращаться не хочу, потому что не уверен, что оно, это начальство, не участвует в копке. Вы, извините, вряд ли в курсе, что и как происходит у нас на Лубянке.

Я сделал паузу и посмотрел на Чепака — как он примет прямое сомнение в своей компетентности. Но он даже ухом не повел.

— Да, тут я тебе не помощник, — согласился он. — Про сумские дела могу поговорить, про украинские… уже с оговорками. А то, что у вас в Москве творится… не уверен, что хочу это знать. Но я так мыслю, что ты мог бы обратиться прямо к Андропову. Это лишь догадки, но могу предположить, что он следит за твоей судьбой, и она ему небезразлична. Поэтому он может и прикрикнуть на тех, кто такое затеял. Думаю, ты и сам это понимаешь.

Я кивнул.

— Понимаю, конечно, Трофим Павлович. Но и бегать с каждым чихом к председателю Комитета… это не дело. К тому же и у меня — всего лишь догадки и предположения. Да ещё один товарищ сказал, что было такое в пятидесятых и начале шестидесятых, когда убирали неугодных. Остальное я и сам додумал. Раньше, наверное, попроще было, обвинили в антисоветской деятельности да отправили дальний плац мести. А потом нужно было изворотливость проявлять, делать так, чтобы человек сам захотел уйти, да ещё и благодарил, когда ему рапорт на увольнение без волчьего билета подписали.

— У нас тут так не играли, Виктор, — усмехнулся Чепак. — Вызывали и давали два варианта на выбор — либо по статье под трибунал, либо… в Сумы.

Его голос чуть дрогнул. А я подумал, что я был прав — полковник Чепак в далеком уже 1954 году оказался в Сумском управлении вовсе не по своей доброй воле, а по воле тех, кто и давал ему тот самый выбор, который вовсе не выбор.

— Я догадывался, что вы в Сумах не просто так оказались, Трофим Павлович, — сказал я.

— Догадывался он, — проворчал Чепак. — Мог бы и просто спросить…

Мы оба знали, что спросить-то я мог, но ответа — во всяком случае, честного ответа — не получил бы. Сначала я должен был помочь полковнику Чепаку стать генералом и перебраться в Киев, найти убийцу того лесника, а сам Чепак должен был убедиться, что засилье националистов в Украинской ССР — не просто мои слова, а реальность, в которой ему приходится жить и работать. Но я не стал указывать на это бывшему начальнику, потому что зачем ворошить прошлое?

— И ты надеешься, что Семичастный тебе выдаст весь расклад — кто, кого, каким способом? — снова усмехнулся Чепак.

— Не исключено, — я пожал плечами. — По-хорошему ещё бы и его предшественника поспрашивать.

— Шелепина? — уточнил Чепак.

— Его, — подтвердил я. — Только вряд ли меня к нему допустят, и я не уверен, что он захочет со мной разговаривать. А вот если Владимир Ефимович посодействует…

— Да, вряд ли, — сказал он. — Но на это не рассчитывай. И к Ивану Александровичу не подбирайся, это тебе мой хороший совет. Даже не думай в этом направлении, иначе нынешнее копание, как ты его называешь, тебе детской забавой покажется.

Иван Александрович — это явно Серов, первый председатель Комитета государственной безопасности, близкий друг Хрущева, а до этого — не менее близкий соратник Сталина и Берии. С Серовым связывают массовую реабилитацию середины пятидесятых, несколько реформ Комитета — это дело потом продолжили и Шелепин с Семичастным. В 1958-м Серова кинули на ГРУ, для укрепления, а потом списали на него провал с Пеньковским, понизили в званиях, лишили звания Героя Советского Союза и даже исключили из партии. Подобно Молотову и Маленкову Серов тоже добивался восстановления в КПСС, разумеется, безуспешно, так что умер он в 1990 году беспартийным. Я всё это помнил по литературному детективу 2010-х с якобы чудесно найденными рукописями Серова — где-то в гараже, за штукатуркой. Эти рукописи даже частично опубликовали, а потом был громкий суд насчет их подлинности.

В общем, я был согласен с Чепаком — соваться к Серову не стоит. Это не 80-летний безобидный старичок Молотов с обломанными зубами, это человек, за которым тянется слишком длинный шлейф тайн, которые предпочли замылить и спустя полвека, в другой стране. Я был уверен, что публикации вроде бы дневников Серова — не слишком умелая подделка, которая должна была поддержать некие нарративы, необходимые кому-то, кто мог почти всё. Например, найти в старом гараже нужные документы, а потом опубликовать их в обход научных экспертиз. [1]

— Нет, по собственной воле я ни к Шелепину, ни к Серову не пойду, — я улыбнулся. — Мне бы одного Семичастного пережить.

В теории я мог бы попасть на прием к Шелепину — как любой гражданин Советского Союза к любому члену Политбюро, у которых была и другая работа, кроме определения общего курса развития государства. Шелепин например, уже несколько лет — после поражения его группы от Брежнева — возглавлял центральный совет профсоюзов, и у него имелись приемные дни, на которые к нему мог записаться кто угодно. Но, скорее всего, это заняло бы очень много времени, которого, как я чувствовал, у меня просто нет, а кроме того у моего начальства возникли бы вопросы — что за дела у меня с профсоюзами, которые я не мог решить внутри профессиональной организации Комитета. У нас была такая, Орехов в ней состоял с первых дней работы в госбезопасности, и я уже год платил положенные взносы — не очень большие, но всё же. В общем, это был не тот вариант, который я мог бы рассматриваться серьезно. И даже просто завалиться вечером домой к Шелепину было сложно — наверняка имеется охрана, которая бдит и доносит о необычных визитерах, куда следует, то есть опять же в Комитет, у которого возникнут вопросы уже ко мне. Поэтому нет, к нему я не пойду, хотя конец пятидесятых — как раз время Шелепина, и разгонял все эти Четвертые, Пятые и Шестые управления именно он.