— Да, Владимир Ефимович, к товарищу Молотову ездил два раза… с первого он не стал отвечать на мои вопросы, пришлось возвращаться, — я улыбнулся. — Но они были единодушны — нужно завезти в Киев советских людей, а не советских — вывезти. И тогда столица Украины снова будет советской.

Оба моих собеседника рассмеялись.

— Трофим, как думаешь, они могли сговориться?

— Нет, Владимир Ефимович, — вмешался я. — У них не было возможности… если только Молотов после моего первого приезда не звонил Маленкову и не обсуждал с ним мои вопросы. Но я не верю в это. Когда я сказал об этом совпадении Молотову, он ответил, что учитель у них был один, а они оба были прилежными учениками.

— Или так, — задумчиво кивнул Семичастный. — Но ты понимаешь, что в сегодняшних условиях такое решение не реализуемо?

— Понимаю, — сказал я. — Я и не хотел выходить с таким предложением… даже на непосредственное начальство. Хватит и того, что я уже придумал…

— А ты ещё что-то предлагал? Ну, помимо той твоей идеи с иностранными агентами? — спросил он.

Я мысленно вздохнул и выложил всё о своем рапорте по Сталину. Чепак и Семичастный опять переглянулись — и рассмеялись.

— Да уж, Виктор, этого, думаю, никто не ожидал. А ведь нас с Сашей за меньшее… — бывший председатель КГБ покачал головой. — Поправь меня — копание под тебя началось после этого твоего рапорта?

— Я его подал в конце августа, — сказал я. — Насколько я знаю, дата заседания Политбюро по этому вопросу была назначена относительно недавно… вот, кажется, именно после назначения даты.

— Вот тебе и ответ, — вмешался Чепак. — Кому-то этот вопрос очень не понравился, и они решили тебя убрать из Комитета. А нет сотрудника — и рассматривать нечего. Как же они боятся…

— И не говори, Трофим, до сих пор, наверное, просыпаются среди ночи в холодном поту, — улыбнулся Семичастный. — Но идея твоя, Виктор, очень любопытная. Вряд ли она пройдет через Политбюро. Надо бы с Сашей… хотя нет, не буду в это лезть, слишком яркая приманка, кто-нибудь заметит.

— Почему вы думаете, что не примут? — спросил я с легкой обидой.

— У нас не любят признавать свои ошибки, — объяснил он. — А такой поворот в политике равнозначен признанию, что на двадцатом съезде была совершена ошибка. И потом, в шестьдесят первом, тоже. И потом, и потом… В общем, слишком много ошибок, кто-нибудь из ЦК может задуматься о том, что члены Политбюро не могут допускать таких ошибок. А это никому не нужно ещё больше…

Мне было изначально понятно, что некоторые члены Политбюро могут сопротивляться предложению частичной реабилитации Сталина — точнее, возвращению его в историю страны, о чем я, собственно, и писал в рапорте. Но у меня была надежда, что таких будет меньшинство, а большинство увидит — сами или с помощью Андропова — несомненные плюсы, которые несет такая реабилитация. Семичастный явно был настроен более пессимистично; правда, он никогда не был членом Президиума или Политбюро ЦК, но в сам Центральный комитет точно входил и, наверное, знал, кто управляет Советским Союзом. Знал он и то, что этот самый ЦК никогда не упустит возможности убрать Акелу, который промахнулся — а там четыреста с лишним человек, которые занимают не последние посты в советской иерархии, так что организоваться они точно смогут. В общем, наверное, он прав, подумал я с тоской — моя идея изначально была непроходимой через кремлевских старцев. Но дело уже было сделано, так что оставалось только ждать развязки.

После этого разговор свернул на обычные бытовые темы — и я видел, что Семичастный вовсе не горел желанием возвращаться к обсуждению тех вопросов, ради которых я приехал в Киев.

Но про меня он помнил.

— Виктор, ты когда обратно в Москву собираешься? — спросил он где-то через час.

Я качнул плечами.

— Завтра, скорее всего, — сказал я. — Других дел у меня тут нет, формально я в отпуске, так что посмотрю местные достопримечательности, а потом поездом отправлюсь домой.

— Понимаю. Но будет лучше, если ты уедешь прямо сегодня, — в голосе Семичастного послышались железные нотки, напомнившие мне, что он не просто так несколько лет был наследником Железного Феликса. — Я распоряжусь насчет билетов, а Трофим подвезет тебя на вокзал. Думаю, успеешь на полуночный скорый, и утром уже будешь в Москве.

— Буду очень признателен, если поможете, — выдавил я.

Мне не очень понравилось это выпроваживание — а именно этим и являлась помощь Семичастного, — но и отказываться было глупо. К тому же мне уже не хотелось ехать к Саве и проситься к нему на постой, а шансов получить номер в гостинице без поддержки со стороны Совмина или КГБ практически не было.

И уже на вокзале я всё же спросил Чепака, который вышел меня проводить — что случилось. Но тот лишь пожал плечами.

— Не бери в голову, вряд ли это из-за тебя, — легко ответил он. — Если не хочешь уезжать — скажи, устрою у себя, а завтра сам разберешься. Но я бы советовал ехать сейчас.

Я мысленно усмехнулся. От этого диверсанта прямого ответа не дождаться. Но ехать, видимо, было надо, и ехать именно сегодня.

Скорый отъезд из Киева имел и положительные стороны. Переезд в старую квартиру Татьяны мы запланировали на субботу — должна была приехать машина из нашего хозяйственного управления, обещал помочь и тесть на своем автомобиле, да и Макс сказал, что на него можно рассчитывать. Собираться я хотел в пятницу, но и дополнительный день лишним не был, тем более что в условиях развитого социализма даже простые вещи иногда отнимали уйму времени.

Например, мне пришлось обежать сразу три почтовых отделения, чтобы собрать необходимое количество коробок. В одном не продавали больше двух в одни руки, а во втором вовсе не было нужного размера, и только в последнем, уже в другом районе, мне спокойно отпустили столько, сколько я запросил. Выяснять, почему именно так, и козырять своей корочкой я не стал — не та ситуация, и конфликты мне сейчас были нужны меньше всего.

И весь день я думал о Питовранове. Семичастный и Чепак почему-то были уверены, что мои проблемы — дело рук этого отставного генерала, а я не мог им возразить, поскольку ничего про этого генерала не знал. Конечно, Семичастный пунктиром наметил его героическую биографию — кого попало на Первое Главное управление не ставят, — но всё остальное скрывалось в тумане войны. Ещё и Бобков, как оказалось, где-то рядом стоит и, наверное, смотрит, как его подчиненный справляется с внештатными ситуациями. Или не стоит и не смотрит, поскольку давно потерял связь со своим бывшим начальником, и тот не ставит его в известность о своих темных делишках.

Правда, меня немного успокаивало то, что Чепак уже при прощании честно ответил на мой вопрос — стоит ли ждать силовых акций по отношению ко мне или к моей семье. Ответ оказался отрицательным — ничего подобного никто и никогда в Комитете не делал, да и в НКВД при Сталине такое не практиковалось. Семьями «гребли», если эти семьи походили на то, что в уголовном кодексе называлось «контрреволюционной организацией»; жены и дети обычно шли довеском, их никто не сажал, а, как правило, отправляли в ссылку или в детские дома.