— И не надо, Трофим, не надо, — добродушно посоветовал Семичастный. — Ладно, времени мало, а дел, как обычно, много. Виктор, я немного в курсе твоей ситуации, но мне нужны подробности.

Он сел рядом со мной, налил и себе стакан водки, они с Чепаком чокнулись — и принялись за закуску. А я начал рассказывать.

Ещё в Москве я решил не скрывать от Семичастного — да и от Чепака, поскольку он сегодня постоянно крутился рядом, — ничего. Поэтому я заново, как в разговоре с Валентином, изложил хронологию событий, добавив к ним ещё и создание нового отдела во Втором Главном управлении под руководством того полковника, которого я подозревал в угрозах закатать моего приятеля в асфальт. Упомянул я и встречу с Высоцким, хотя честно признался, что не уверен, является ли она «копанием» под меня или же это обычное совпадение.

Некоторое время после моего рассказа Семичастный молчал. Потом они с Чепаком снова выпили, он закусил и повернулся ко мне.

— Алтайского я помню, но смутно, — сказал он. — В шестьдесят третьем или четвертом подписывал приказ об очередном звании, зацепился глаз за необычную фамилию. Но больше ничего, с ним связанного, не было. Обычный сотрудник, никак не выделялся. Стаж имел… если ничего не путаю, он тогда подполковником стал.

Судя по словам Валентина, у этого Алтайского и была такая работа — не выделяться.

— Но сведения о его работе в Четвертом управлении интересные… — продолжил Семичастный. — Я тогда особо не погружался, эту камарилью ещё Саша разогнал, но с последствиями и мне пришлось бороться. Наплодили управлений под себя, на каждую мелочь — свой отдел, ещё немного — и до мышей бы дотрахались. Кто, говоришь, у него был начальником?

Я не говорил, но ответил:

— Генерал Питовранов.

Они с Чепаком быстро переглянулись, и Семичастный откинулся на спинку стула.

— Известная личность… с ним тоже Саша разбирался, при мне он какое-то время без должности был, а потом его в Высшую школу КГБ пристроили. Кажется, ты при нем учился?

— Да, — кивнул я. — Но я его почти не видел, он редко перед слушателями появлялся.

— Похоже на него. Не любил быть на виду, но любил быть при начальстве. Да, кажется, у меня в кабинете он появлялся чаще, чем на своем рабочем месте, — улыбнулся Семичастный. — Трофим, это может быть он?

Чепак пожал плечами.

— Не подскажу, я его и не знал толком, только по рассказам. Это же он ту фразочку про хрен и мужа любовницы запустил?

Семичастный снова улыбнулся и кивнул.

— Он, его стиль, — сказал он и обратился ко мне: — Фраза звучит так: даже если муж поймал вас за хрен на своей жене, отрицайте все, от страха хрен станет маленьким, вы вырветесь и убежите. И это не анекдот, не байка, а принцип жизни. В 1951 году Питовранова, он тогда был заместителем министра госбезопасности, арестовали и год держали во внутренней тюрьме на Лубянке. Ни в чем не признался, ничего не подписал, ни одной фамилии не назвал. И его выпустили. Мало того — он потом руководил Первым Главным управлением, выполнял разные поручения руководства. И Четвертое управление в Комитете как раз под него создали, он тогда из зарубежной командировки вернулся. Что ещё… могу сказать, что именно он создавал то направление, по которому ты сейчас работаешь в Пятом управлении. В общем, человек талантливый, очень работоспособный… но его принципы допускают всякое по отношению к коллегам.

— Что это значит? — уточнил я.

— Твой знакомый тебя не обманул. В конце пятидесятых и начале шестидесятых были случаи, когда перспективные офицеры подавали в отставку. Мне об этом и Саша говорил, и я сам пару раз столкнулся. Думаю, случаев было больше, потому что не все из них доходили до уровня председателя Комитета. Но с теми двумя я говорил обстоятельно, и они признались, что им создали обстановку, в которой нормальный рабочий процесс невозможен. Угрозы, саботаж, бытовые неурядицы. Я тогда инициировал негласное расследование, и все ниточки вели как раз к Питовранову. Пришлось беседовать уже с ним. Но ты же помнишь — ни в чем не признавайся. Он всё отрицал, даже когда я ему выкладывал весь расклад на блюдечке. Говорил, что это ошибка, оговор, выворачивал всё так, что я уже сам начинал сомневаться… Но после того разговора странных увольнений больше не было. А теперь вот снова…

— А что случилось с теми, кто уволился? — поинтересовался я.

— Не знаю, — Семичастный картинно развел руками. — Не следил за ними. Обратно звать… не стали, посчитали это излишним.

Вернее, решили, что если человек склонился под давлением, то ему не место в органах госбезопасности, подумал я. Это было более логично, чем объяснение, которое дал бывший председатель КГБ. Во всяком случае, я бы на его месте поступил именно так.

— Я понял, — кивнул я. — Это либо генерал Питовранов снова взялся за старое, либо кто-то использует его методику. Владимир Ефимович, вы не знаете, чем он сейчас занимается? Из Высшей школы он ушел ещё до моего выпуска.

Он покачал головой.

— Мы из Комитета ушли с разницей в пару лет, — пояснил Семичастный. — Сначала он, а потом и я. И эти годы я знал, что мне придется уйти, поэтому мне было не до Евгения Петровича и его трудоустройства. Но, думаю, он не пропал. Трофим, ты не знаешь?

— Откуда? — усмехнулся Чепак. — Нам в Сумы о таких вещах не докладывали. Ты, Виктор, у своего начальника поинтересуйся нынешнего, Бобков точно знает, он под Питоврановым начинал, и потом они связь не теряли, точно тебе говорю.

Я кивнул, подтверждая, что принял информацию.

— Спасибо, Трофим Павлович, поговорю с Филиппом Денисовичем после возвращения.

— Но помни, что нет полной уверенности в том, что именно Евгений Петрович стоит за всеми этими событиями, которые с тобой произошли, — сказал Семичастный. — Это и тогда было всего лишь предположением, одной из рабочих гипотез, а уж сейчас…

Он махнул рукой.

— Но ещё помни ту байку про член и чужую жену, — улыбнулся Чепак. — Питовранов будет всё отрицать до последнего, даже если у тебя будет сто свидетелей и документы с печатями и подписями. И вообще — не верь ни единому его слову. Он очень своеобразный… товарищ.

— Кстати, Виктор, а тебе удалось поговорить с товарищами Молотовым и Маленковым? — вскинулся Семичастный. — Помнится, мы с тобой это обсуждали.

Обсуждали — это, конечно, сказано слишком сильно, но именно Семичастный рекомендовал мне обратиться к бывшим высшим партийным и советским деятелям сталинского времени. Мне удалось встретиться и с тем, и с другим, и зримым итогом этих визитов был мой второй рапорт в Политбюро — тот, который Андропов упорно называл «реабилитацией Сталина». А заодно я задавал им и вопросы про Киев — точнее, про то, как сделать этот город снова советским. Правда, я пел с чужого голоса, потому что идею про «несоветский Киев» мне подкинул как раз Семичастный, но в целом я был с ним согласен — после своего пребывания в Сумах я готов был поверить в то, что в столице Украинской ССР дела с национализмом обстоят ещё хуже. Частично это уже позже подтвердил и Чепак, который даже поделился со мной своими материалами по теме. Ну и сегодняшняя моя встреча с Дутковским была хорошей иллюстрацией того, каким именно городом станет Киев в самом скором будущем — но это я и так знал по своей прошлой жизни.