Пришлось подскакивать и вставать по стойке.

— Служу Советскому Союзу!

Андропов всё же улыбнулся и махнул рукой — мол, проваливай уже. Я не стал его разочаровывать.

[1] Пишут, что обычными участниками заседаний были главный редактор «Правды» (видимо, на тот случай, если потребуется про что-то срочно написать в ближайший номер), а также представители структур ЦК — например, заведующий идеологическим отделом или первый заместитель оргпартотдела. Могли прийти и секретари ЦК — частично они и так были членами Политбюро, но далеко не все, всего их было человек 10–12. Отмечу, что пост секретаря ЦК считался более престижным, чем, например, должность председателя КГБ (это всего лишь комитет при Совете министров), поэтому Андропов в 1982-м легко перешел из Комитета в секретариат и занял место секретаря по идеологии, которое освободилось после смерти Суслова.

— Что мы хоть отмечаем? — поинтересовался Валентин.

— Моё новое звание, — меланхолично объяснил я, открывая новую бутылку пива.

Эльдар Рязанов уже написал пьесу про иронию судьбы, она, кажется, даже шла в каких-то театрах, но до фильма оставалось три года, так что советские мужчины ещё не знали, что 31 декабря они традиционно ходят в баню. Я это знал, а потому зазвал выписавшегося из больницы Валентина в Сандуны — просто потому, что ни разу в них не был и хотел ликвидировать пробел в своих знаниях. В принципе, ничего выдающегося — толпы людей по случаю воскресенья, слабый пар, но вполне приличное бутылочное пиво неизвестной мне марки «Московское». Валентин, кстати, предлагал отлакировать водочкой, но я наотрез отказался — не хватало ещё обнаружить себя за пару часов до двенадцати в Ленинграде в квартире симпатичной блондинки и без копейки денег. Расстраивать Татьяну в мои планы не входило. Валентин выслушал мои доводы и согласился с ними — хотя признался, что пиво не входит в число его любимых напитков. Как любой советский офицер — за исключением меня — он предпочитал патриотичную водку.

— Подполковник в двадцать восемь лет? — прицокнул он языком. — Что ж, за это грех не выпить.

— Почти в двадцать девять, — поправил я. — Через месяц с небольшим день рождения.

— Тем более! — он коснулся своей бутылкой моей, чтобы изобразить нечто отдаленно напоминающее звон бокалов.

С приказом меня ознакомил помощник Андропова в пятницу, на следующий день после заседания Политбюро. Вернее, это были два приказа — один, «особой важности», прикреплял меня к торгово-промышленной палате СССР в качестве советника заместителя председателя этой палаты. О должностных обязанностях в приказе не было сказано ни слова, но я не обольщался — тем самым зампредом был Питовранов. Второй приказ был более лаконичным, в нем говорилось о том, что мне было присвоено внеочередное звание подполковника — «за особые заслуги перед государством». Расписавшись за ознакомление, я мельком подумал, что если бы меня сразу сделали полковником, то я бы за год поменял три маленькие звездочки на три средние — это было бы красивее. А так звезды, конечно, стали побольше, но одна из них куда-то потерялась. Впрочем, другим сотрудникам Комитета такой экспресс по званиям мог только сниться — если они, конечно, не были внебрачными детьми первых лиц СССР. Мне казалось, что Андропов чувствовал какую-то вину за то, что всё сложилось именно так — и пытался хоть немного смягчить для меня последствия.

Это повышение, разумеется, мало что меняло в моей жизни. Вряд ли Питовранов позволит мне козырять своими погонами направо и налево, а через три месяца я и вовсе отдам свое новенькое удостоверение помощнику Андропова — или ему самому, — и превращусь в обычного гражданина Советского Союза. Конечно, всё, видимо, будет не так просто, но моё будущее пока что было слишком туманным. В конце концов, Питовранов может во мне просто-напросто разочароваться — и то самое удостоверение окончательно спишут в архив, как и подполковника КГБ Виктора Орехова.

Впрочем, я решил подчиниться приказу председателя Комитета и не беспокоиться о том, чего изменить не мог. А потому вызвонил Валентина, которому врачи позволили встретить Новый год дома, и пригласил его посидеть в бане. А он почему-то не стал отнекиваться и сразу согласился.

Насколько я знал, Алтайский хотел видеть Валентина в своем отделе, но сам Валентин пока не был в курсе будущего изменения своего места работы и того, что отсчет его стажа до следующего звания возобновляется. Об этом Алтайский прямо не сказал, но намекнул вполне прозрачно. Я же со своей стороны написал Валентину честную характеристику, не превознося его заслуги, но не замалчивая и достижений. Видимо, этого вполне хватило. Впрочем, просвещать его в мои планы не входило.

Новый отдел, кстати, собирался заниматься не только и не столько диссидентами — они по-прежнему оставались в ведомстве Бобкова и Пятого управления. Речь шла о чем-то вроде моих иноагентов, то есть тех, кто продвигает в СССР западные ценности. Я подозревал, что этот отдел будет присматривать и за подпольными рок-музыкантами, среди которых эти ценности продвигает каждый второй, не считая каждого первого, но глубоко лезть в задачи нового подразделения Второго Главного управления не стал — мне уже всё равно, а лишние тайны потому и называются лишними, что могут аукнуться в самый неподходящий момент. Это не отменяло того, что я, в принципе, был бы не против поработать там — мне это казалось более интересным, чем «чистые» диссиденты Бобкова.

— И всё же жаль, что ты не хочешь по стопочке пропустить, — сказал Валентин. — Не дело такое событие пивом отмечать.

— Не дело, — согласился я. — Но нам ещё с семьями у телевизоров сидеть, вряд ли они будут рады, если мы приползем на бровях.

— Да чего там будет…

— Валентин, — прервал я его.

Он посмотрел на меня и слегка смутился — вспомнил тот наш разговор, где я предупреждал его о вреде пьянства и опасностях алкоголизма.

— Да, понимаю, — чуть виновато сказал он. — Просто расслабился.

— Ты в такой организации работаешь, что расслабляться нельзя, — наставительно сказал я.

— Иногда всё же можно, — буркнул он. — Невозможно постоянно жить, словно на работе.

Я улыбнулся. У Валентина стаж в Конторе был больше, чем у меня и «моего» Орехова вместе взятых, но он откровенно выбивался из образа сотрудника КГБ, который всегда на посту. Я списывал это на тот удар, который он перенес на самом пике карьеры — скоропостижное увольнение начальника, которого он явно уважал, последующий наезд «орлов» Питовранова и перевод в валютный отдел, ставший для него тупиком. Я был уверен, что ему нужно немного времени, чтобы привыкнуть к новой реальности и вспомнить былые навыки — если он этого не сделает, ему будет не слишком хорошо под руководством Алтайского. Но я верил в то, что этот человек сможет всё преодолеть, в том числе и свою тягу заливать спиртным неприятности.

— Хорошо пошла… — Валентин сделал ещё глоток, отставил бутылку и принялся за рыбу. — Виктор, а чего ты решил уходить?