Но сейчас вся эта история с Якиром выглядела не как удар по советскому государству, хотя и это могло быть дополнительной целью неведомых доброжелателей. Но я склонялся к мысли, что это в основном был удар по мне лично. Он был тороплив и суетлив, затеян впопыхах, но всё равно имел определенный шанс на успех при определенных обстоятельствах. Примерно так в начале недели была создана ситуация с Валентином — тоже вроде бы ничего страшного или серьезного, если не считать угрозы закатать того в асфальт, но пришлось тратить время и силы, терять темп, что мне очень не нравилось. Пока что я отбился — и там, и там, но понимал, что лишь чудом. Но, скорее всего, будут и следующие попытки, пусть я и не понимал, на что они направлены. Это с равным успехом мог быть саботаж моей деятельности на должности руководителя следственной группы, а могло быть и простое выведение меня из равновесия с неясными целями. Или сразу оба варианта.

Я понятия не имел, кто мог так действовать против меня. Иностранные разведки? Возможно, если Боннер работает на них. Правда, неясно, каким боком тут Валентин, но я не знаю, как широка в СССР сеть английских шпионов. Или кто-то условно свой, кто посчитал, что я наступил ему на любимую мозоль — тридцать седьмой год давно прошел, но методы сведения счетов остались прежними, как бы я ни уверял Якира, что сталинское время давно закончилось.

Сахаров, правда, вряд ли в этом участвовал, этот академик всё же привык жить своим умом, хотя и слишком доверял в суждениях своей второй супруге. Но мои оппоненты хорошо знали советские законы — это, конечно, очень расплывчатая зацепка, но найти дырку, которая давала шанс Якиру на освобождение, надо ещё суметь, да ещё и в условиях дефицита времени. Впрочем, возможно, это была своего рода домашняя заготовка, просто пущенная в ход чуть раньше срока, хотя уже после Нового года тот же Якир десять раз подумает, стоит ли затевать эпопею с досрочным выходом из колонии, если сидеть ему оставалось меньше полугода.

Я почему-то склонялся к тому, что копает против меня Второе Главное управление. Вряд ли в лице его начальника, но один из его заместителей вполне мог заняться и моим вопросом — оставалось понять, где и как я перешел этому человеку или этим людям дорогу и в чем именно.

[1] «Песня о тревожной молодости» (музыка Пахмутовой, слова Ошанина) впервые прозвучала в подзабытом фильме 1958 года «По ту сторону».

— И как ты собираешься доказывать, что Елена Георгиевна заставила Якира что-то сделать? — Бобков не смотрел на меня.

Он делал вид, что читает мой короткий рапорт, написанный строго по заветам Юлия Цезаря — пришел, увидел, победил, пусть и не в таком афористичном виде. На самом деле он уже, наверное, выучил эту страничку наизусть. Я не знал, о чем он думает, но надеялся, что о супружеской паре Сахарова и Боннер.

В субботу Бобков меня видеть не пожелал. Принял по телефону донесение, что всё прошло благополучно, и отпустил до понедельника. Поэтому остаток выходных я провел с семьей, мы с Татьяной и Анастасией Викторовной долго гуляли по району — в основном в парке Дружбы, ещё не облагороженном различными аттракционами, но с многочисленными утками в каналах и прудах. И в целом я вообще выкинул работу из головы, насколько это было возможно. Мне не хотелось думать о том, что кто-то под меня копает, что это шевеление раздражает и хочется уже взять в руки старый маузер и привести в порядок расстрельный подвал на Лубянке… Я понимал, что ничего из этого мне никто сделать не даст. И ещё мне не хотелось думать о том, что мои рапорты об иноагентах и реабилитации — ну пусть будет реабилитации — Сталина — просто-напросто замылили умудренные сединами товарищи из Политбюро. Впрочем, я понимал, что это, скорее всего, не так.

В принципе, мои предложения шли вразрез с генеральной линией партии и советского государства. Тот же рапорт по Сталину, в котором я хотел не сделать его святым, не вознести на небесный престол или что-то вроде этого, а всего лишь вернуть бывшего всемогущего Генсека в историю страны, как это сделали в моем будущем со своим Мао Цзэдуном Коммунистическая партия Китая. Андропову моя идея, кажется, понравилась, и он согласился, что она достойна рассмотрения на Политбюро. Вот только рапорты я передал сразу же, в начале сентября, и с тех никакой реакции заметно не было. Но, видимо, в Политбюро были свои отношения со временем.

Конечно, отдавая Андропову свои наработки, я понимал, что быстро ничего не произойдет. Председатель КГБ наверняка должен был составить собственную сопроводительную записку к моим предложениям, получить какие-то заключения — уж не знаю от кого, но всякие референты у него имелись в количестве. Скорее всего, речь в этих заключениях шла об истории проблемы — чтобы Андропов не выглядел бледно, когда ему начнут задавать вопросы. В общем, обычная бюрократия, которой было не избежать.

Ну а потом эти предложения разбирали уже референты членов Политбюро, какие-нибудь советники секретарей ЦК и министров, просто доверенные подчиненные, заместители. Конечно, Политбюро постарается ограничить доступ к моим предложениям, навешает всякие грифы секретности в дополнение к тем, которыми эти предложения обзавелись при выходе из КГБ — не хватало ещё утечки куда-нибудь на Запад, где тут же начнут полоскать советскую власть за отход от принципов коммунизма или чего похлеще, там это умеют. Поэтому будет узок круг этих референтов и советников, а, значит, появление их заключений растянется на какой-то заметный срок.

И всё же мне казалось, что кто-то из Политбюро должен был взвиться, прочитав мой рапорт, касающийся Сталина. Например, Суслов был и несдержан, и слишком сильно не любил бывшего вождя, слишком явно проводил антисталинскую политику. Но нет — и с этой стороны была тишина.

Наверное, ожидать какого-то вердикта стоило не раньше весны будущего года. Но я уже начал физически ощущать, как утекает отпущенное на выход из тупика время — и моё, и всей страны. Весной 1973-го может уже быть поздно что-либо менять, и никакое возвращение Сталина в историю страны не поможет. Торопливым распихиванием диссидентов по колониям я выгадал отсрочку, но она была очень и очень небольшой. Для чего-то существенного мне нужны были инструменты помощнее, но я не знал, как донести эту простую мысль хоть до кого-то — до Бобкова, Андропова или Брежнева. Мне просто нечего было им сказать в доказательство своих слов, поскольку я знал будущее, но не мог в этом признаться, а они считали, что Советский Союз будет существовать вечность, по сравнению с которой какие-то диссиденты не значат вообще ничего.

Сегодня у Бобкова были дела и помимо меня. Дело в том, что некий отказник решил взбрыкнуть и прямо с утра пытался прорваться в американское посольство. К диссидентам он не относился, хотя тут вполне подходила знаменитая одесская формула — никто не знал, где заканчивались диссиденты и начинались отказники. Но в данном случае Пятое управление могли обвинить только в отсутствии экстрасенсов, но нас всё же зацепили — мол, надо было предвидеть и предотвратить. Отказник, разумеется, никуда не прорвался, и сейчас решался вопрос о передаче его дела в юрисдикцию Комитета — а это явная статья об измене Родине и серьезный срок, во время которого он не только в Израиль уехать не сможет, но и выйти из колонии — тоже.

Но этот отказник меня касался слабо, хотя тревога начальства могла закончиться чем угодно.