Были ли жертвы знакомых мне протестов в России будущего сакральными? Очень сложный вопрос, ответ на который предполагается лишь в стиле «да, но…». Точно это неизвестно. Имеющиеся данные позволяют предположить умысел, но он, возможно, заключался лишь в создании необходимых условий появления жертвы — и подготовки толпы, способной правильно отреагировать на эту жертву. Я склонялся к тому, что умысел был, но сама жертва в нем была даже не на первом плане.

То же самое и в случае с Якиром. Он просто попал под лошадь, то есть оказался в нужном месте и в нужное время, но в целом диссидентам — не всем, а тем, за кем стояла незримая тень западных разведок — было безразлично, кого превращать в знамя. Позавчера они дружной толпой раскручивали Синявского и Даниэля, вчера носились с генералом Григоренко, сегодня им кинули вкусную косточку в виде Якира, а завтра… а завтра они найдут новое приложение для своих усилий по дискредитации советского государства в целом и КГБ в частности.

Правда, эта логическая цепочка означала, что госпожа Боннер всё же была агентом какой-нибудь Ми-6 или ЦРУ — и хорошо, если только агентом влияния. Но её не хотели трогать мои начальники, и я очень надеялся, что они это делают не потому, что являются её коллегами.

— Вы умный человек, Петр Ионович, так что, думаю, сами сможете ответить на этот вопрос, — я улыбнулся. — Ну а если не получится — обращайтесь, помогу. Пока просто поверьте.

— Верить вам…

— Кому-то надо, — я развел руками. — Итак, что вы собираетесь делать? Настаивать на рассмотрении вашей жалобы? Или мы с вами пишем новое заявление — ну, знаете, что-то типа «прошу вернуть мою жалобу без рассмотрения»?

Якир задумался, и мне пришлось его поторопить.

— Петр Ионович, время, — я выразительно постучал по своим наручным часам. — Давайте всё же быстрее. Я знаю, что вы можете.

— Ладно, чекист, твоя взяла…

— Да ничья не взяла, — я постарался сделать так, чтобы Якир не заметил, как меня охватило чувство облегчения. — Разум возобладал, вот так — и никак иначе. Я же говорил, что КГБ совсем иной, не такой, как тот НКВД, который вы помните. И у себя на кухне вы можете ругать советскую власть последними словами. Даже если кто-то из ваших собеседников по старой памяти донесет, ничего вам не будет — может, вызовут и пожурят, а, может, даже и вызывать не будут. Потому что это всё детские игрушки, вреда от них никакого, хотя и пользы нет, разве что пар выпускать у таких, как вы, вечно недовольных. Но когда вы начинаете играть во взрослые игры, то цацкаться с вами никто не будет, а бить в ответ, напротив, будут по-взрослому, потому что интересы страны важнее судьбы отдельно взятого недовольного гражданина.

— Не должны интересы страны быть выше интересов отдельного человека! — как-то слишком горячо заявил Якир. — Из-за этого у нас и все беды…

— Господи, Петр Ионович… — я демонстративно посмотрел в окно, на слегка присыпанный снежком плац колонии. — Помните песню — жила бы страна родная, и нету других забот? Если страна живет и процветает, то и людям в ней хорошо. Если страна находится на последнем издыхании, то, боюсь, вам очень не понравится, чем это оборачивается для обычного человека. А работать против страны в пользу других государств… это и есть предательство, никак иначе это называть нельзя. Даже если вы прикрываете эту работу громкими словами о защите прав и свобод и всего подобного. [1]

— Я не работал на иностранные разведки! — всё же он очень легко заводился.

— За деньги — нет, — согласился я. — А по велению души — к сожалению, да. Именно поэтому вы сейчас находитесь здесь, а не в своей квартире на «Автозаводской». И, кстати, именно поэтому вы находитесь здесь, а не в других, более отдаленных местах, где сидеть не столь комфортно. И именно поэтому вы отправились сюда всего на год, а не на более долгий срок. Петр Ионович, мы же с вами это всё обсуждали, зачем вы снова пережевываете эту кашу? Не заставляйте меня думать, что вы так ничего и не поняли из того, что я вам говорил…

Якир хотел что-то сказать, но запнулся. Ну да, иногда мозги работают с легкой задержкой. А в случае с экзальтированным человеком, психика которого была основательно потрепана сталинскими лагерями, это случается не иногда, а чаще всего. Поэтому я терпеливо ждал, когда он сформулирует свои мысли.

— Помню я всё, помню, — наконец буркнул он. — И сегодняшние твои слова услышал… Всё же все вы там чекисты, от той породы родство ведете. Давай бумагу, буду жалобу забирать. Досижу я свой срок спокойно, за это можешь теперь не волноваться.

— А я и так не волновался, Петр Ионович, — я позволил себе легкую улыбку. — Просто я не люблю, когда планы приходится резко менять. А вы меня вынудили сделать именно это. Но я рад, что вы поняли, о чем я вам говорил и говорю… и о чем буду говорить при каждом удобном случае. Что ж, начнем. Для начала подпишите протокол…

Отзыв жалобы занял ещё пару часов — много времени ушло на ожидание приема у начальника колонии, пожилого полковника, который, кажется, ненавидел Комитет всеми фибрами души. Но в итоге на дело Якира был поставлен соответствующий штамп, и его отнесли в архив, а я отправился в обратный путь, отягощенный протоколом допроса, в котором фигурировала фамилия Елены Георгиевны Боннер, и мыслями о том, как на это отреагирует тот же Бобков.

Пару месяцев назад ситуация выглядела бы для меня кристально ясной. Каким-то мозговым центрам диссидентского движения показалось, что Якир получил слишком маленький срок. В принципе, это была та самая тактика комариных укусов, которой пробавлялся КГБ чуть ли не до самой перестройки. После серьезного залета с Синявским и Даниэлем, которые отъехали за решетку на семь и пять лет соответственно, власти начали вести себя осторожнее. Дело в том, что этих антисоветчиков быстро подняли в качестве знамени все их коллеги по ремеслу, в том числе и за рубежом, а западный обыватель очень зримо мог представить, что в СССР неугодных писателей сажают буквально за книжки на такие серьезные сроки — убийцы меньше получают. Разбираться, в чем именно обвиняли эту сладкую парочку, никто, разумеется, не стал — да власти капстран и не допустили бы подобного разбирательства. Всё должно быть просто, понятно и доступно самым отсталым слоям населения.

После этого диссиденты либо оказывались в психиатрических клиниках, либо уезжали в ссылку, а показывать звериную сущность Советского Союза на примере человека, которого с полгода всего лишь обследовали врачи, было очень трудно, да и ссылка не тянула на полноценный ГУЛАГ. Поэтому на Западе не взлетели ни Бродский, ни Григоренко — даром, что генерала обследовали гораздо дольше шести месяцев. То есть их, конечно, знали — но знали в узкой прослойке увлеченных антисоветчиков. Большинство же считало, что Бродский пишет хорошие стихи, а его отношения с советской властью проходят по отдельному списку. Ну а Григоренко попросту был никем — как и многие диссиденты не первого ряда.

Вот Якир был хорошей кандидатурой в мученики — как же, он сидел ещё при Сталине, и раз снова оказался за решеткой, то нынешние власти СССР продолжают действовать сталинскими методами. Вот только реальность оказалась не такой радужной. Моя группа провела серьезную работу, чтобы доказать вину Якира, у нас было и его признание — пусть не совсем чистосердечное, но с его подписью. Да и срок ему перепал невеликий — ну что такое год под Рязанью против десяти лет без права переписки в страшной Siberia? Вот и кураторы диссидентского движения, видимо, решили немного усугубить ситуацию — посчитали, прикинули шансы на то или иное развитие событий и подтолкнули Якира к действиям.