Мой путь ненадолго прервался у здания Рязанского областного управления нашей Конторы. Я переговорил со своими коллегами, которые по указанию из Москвы успели накопать много интересного. Правда, среди их добычи не оказалось самого главного — фамилии того, кто подтолкнул моего подопечного к таким безрассудным действиям. Но определенные зацепки были, и, представляя себе обстановку в диссидентской среде, я мог строить различные теории.

Уже в колонии мне весьма оперативно организовали свидание с Якиром в кабинете, где местные сидельцы обычно встречались с родственниками. Увидев меня, Якир спал с лица — видимо, не ожидал моего появления и хорошо представил, чем это свидание может закончиться. Но мне до его переживаний дела не было, а его молчание меня только раздражало. В конце концов, мне ещё обратно в Москву пилить, а потом ещё и отчет составлять по результатам поездки.

— Ну так что, Петр Ионович, будете отвечать? — поторопил я. — Или вы по-прежнему никого не сдаете, даже если эти «никто» вас старательно закапывают поглубже?

— Никто меня не закапывает… — пробурчал он. — Жена приезжала, посоветовались с ней… к семье хочется, чекист, очень!

— Разумное желание, — кивнул я. — Всем хочется. Мне тоже. Но вместо этого я вынужден находиться в колонии под Рязанью, а это хоть и рядом с Москвой, но всё равно — не ближний свет. Называйте фамилию, Петр Ионович. Вы хотя бы последствия своих действий просчитали? Или целиком и полностью положились на советы неведомого доброжелателя?

Он поморщился. Я видел, что ему очень не хочется отвечать на мой вопрос, но мне нужны были его слова, чтобы отразить их в протоколе и в рапорте. Это даст мне определенные козыри в общении с начальством.

Дело в том, что позавчера Якир действительно виделся с женой — первое свидание в заключении, ничего необычного. Она привезла ему немного гостинцев, теплые вещи, которые не передала раньше. Кроме того, им позволили остаться наедине — режим тут был много мягче, чем в «Лефортово» или в какой-нибудь другой колонии. Ну а сразу после свидания Якир попросил бумагу и ручку и написал ту самую жалобу.

Наши с Якиром договоренности никаких жалоб не предусматривали. Письменных соглашений мы, конечно, не заключали, но я ясно донес до него простую мысль: если он спокойно отсидит назначенный судом срок, а после возвращения в Москву перестанет активно участвовать в диссидентских делах, то мы закроем глаза на остальные его проступки, которых набиралось воз и маленькая тележка. Мне казалось, что у Якира сформировалось понимание этих нехитрых требований, так что мысленно я его уже вычеркнул из списков любых антисоветских организаций, на которые мы можем наткнуться в будущем. Но оказалось, что мне лишь казалось. Жена привезла Якиру какое-то послание, которое он счел более веским, чем любые договоры, заключенные со мной.

— А что с последствиями?

Якир ожидаемо ухватился за возможность не называть ту фамилию, которую я хотел от него услышать. Я мысленно пожал плечами — мне хотелось бы завершить эту эпопею побыстрее, но можно и так, окольными путями.

— Это очень просто, Петр Ионович, — я улыбнулся. — Даже если бы ваша хитрость удалась, и местный судья счел ваши доводы вескими, менять приговор только по вашему желанию он не может, просто не имеет таких полномочий. То есть в любом случае ваше дело вернулось бы в Москву, а вы… есть варианты, в том числе и тот, в котором вы на какое-то время оказываетесь на свободе. Но именно что — на какое-то время. Очень недолгое время, надо заметить, ровно до того момента, как о вашем фокусе становится известно нам, в Комитете. После этого вы превращаетесь в обвиняемого по другим эпизодам вашей бурной биографии, возвращаетесь в «Лефортово» — ну а дальше… дальше никаких договоренностей уже не будет. И вас осудят по полной программе. Есть за что. Нравятся вам такие последствия, Петр Ионович?

Я немного лукавил, но Якир вряд ли был великим знатоком тонкостей советского процессуального права.

— Не особо, — он криво усмехнулся. — Хочешь сказать, что я на крючке, и мне никуда не деться?

— Я это вам уже говорил, неужто позабыли? — деланно удивился я, хотя вполне допускал, что эту часть наших разговоров Якир просто выбросил из головы.

Человеческая память вещь загадочная — мне ли этого не знать?

— Пожалуй, говорил, — всё же согласился Якир. — Так что тебе надо, чекист?

Он снова тянул время, но делал это так топорно, что мне стало неприятно.

— Кто посоветовал вам обжаловать приговор?

Некоторое время он молчал, а потом всё же выдавил:

— Ты же знаешь, что я не стукач.

— А вы знаете, что мы это можем узнать достаточно легко, — парировал я. — Но выяснение личности этого доброжелателя потребует времени. Недели, месяцы, годы… это я для примера, думаю, мы управимся быстрее. Но ходатайство о том, чтобы пересмотр вашего дела проходил в Москве, думаю, местный суд удовлетворит, им тоже не нужны лишние хлопоты. То есть мы вернемся в исходную позицию, какой она была при нашей первой встрече в «Лефортово», но у вас не будет никаких козырей. Вы не сможете ничем меня заинтересовать настолько, чтобы я хоть как-то поучаствовал в вашей судьбе. Фамилия?

И снова пауза. Но я уже видел — Якир сломался, и сейчас я эту фамилию услышу.

— Боннер… — выдавил он.

— Ох… — я откинулся на спинку неудобного стула. — Теперь мне интересно, что они вам предложили, чтобы вы кинулись в этот омут с головой.

— Ничего не предложили, начальник… — пробурчал Якир. — Что они могут предложить?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю, — заметил я.

— Ну да, спрашивает он… она передала записку, в которой было сказано, что писать в жалобе, чтобы её точно приняли. Ссылки на статьи кодексов, цитаты из решений судов… доказательств нет, извиняй, чекист, ту записку я порвал и в парашу отправил. Но все доводы выглядели… хм…

Он запнулся и замолчал, подыскивая нужное слово.

— Вескими? — помог я.

Якир кивнул.

— Вот вроде взрослый человек, опыт тюремный огромный, образование высшее… — я осуждающе покачал головой. — И повелись на такую гнилую разводку.

Он вскинул подбородок, недобро зыркнув на меня глазами.

— Что ты имеешь в виду?

Поначалу я собирался выложить Якиру весь расклад с сакральной жертвой, которой его собирались сделать неведомые доброжелатели, принявшие, как выяснилось, облик супруги академика Сахарова. Но уже во время беседы, частично познакомив его с существующими вариантами его судьбы, я передумал. Та самая теория сейчас не была проработана достаточно подробно, а в коварство товарищей по борьбе мало кто был готов поверить. При этом сами «сакральные жертвы» существовали как бы не с начала времен — поздние исследователи делали такой жертвой, например, Иисуса Христа, хотя там были очевидные отличия от канона. Во всяком случае, Иисус стал жертвой по собственному выбору, пусть и с божественным благословением. Ну а потом эти жертвы не создавались, а использовались, если появлялся подходящий повод. Может, конечно, и создавались, но Махатма Ганди был фактически канонизирован при жизни, и его смерть уже ничего к этой канонизации не добавила.