Мой подопечный Петр Якир после расстрела отца как раз уехал с матерью в ссылку в Астрахань, а свой первый срок получил уже там; я читал материалы того дела, но они были очень и очень расплывчатыми, и я так и не смог догадаться, что тогдашние следователи понимали под «организацией конной банды». Самого Якира я не спрашивал — он лицо заинтересованное, всё равно бы начал себя выгораживать. Ему, кстати, тогда было 14 лет, так что сидел он на малолетке, а после освобождения его даже призвали в армию — то есть никаких прав не лишили. Но судимость делала своё дело — новый арест, уже по взрослой статье, «разглашение государственной тайны», и отсидка до середины пятидесятых, когда таких, как он, начали массово освобождать.

Так что теперь я мог быть спокоен за Татьяну и за дочь — с определенными оговорками, конечно. Но вероятность того, что наши внутренние игры не заденут семью, были высокими. На всякий случай я перевел все свои сбережения на сберкнижки, которые были «на предъявителя» — если бы со мной что-то случилось, Татьяна смогла бы воспользоваться ими сразу, а не ждать, когда можно будет вступить в наследство.

Да, на свою смерть я тоже закладывался. И пусть брежневский «застой» считался травоядным временем, но стреляли и сейчас, причем достаточно активно, поднимали головы доморощенные террористы из национальных меньшинств, да и обычные преступники никуда не делись. Так что замаскировать убийство действующего сотрудника КГБ под обычное ограбление было возможно; милиционеры со «Ждановской» в 1980-м просто оказались слишком тупыми для того, чтобы даже подумать о такой возможности.

Но все эти мысли и переживания не мешали мне собирать вещи — и пятницу мы встретили в разгромленной квартире, заставленной коробками, узлами и свертками. Оставалось несколько мелочей, а также гитары, которые я оставил напоследок. И утро я начал с музыкальных инструментов. Я как раз примеривался к «торнаде», когда зазвонил телефон. Из большой комнаты донесся недовольный хнык Анастасии Викторовны, и я уже по приобретенной за эти месяцы привычке одним прыжком оказался в коридоре и схватил трубку.

— Алло, Орехов слушает.

— Добрый день, Виктор, — раздался голос Бобкова. — Я помню, что отпустил тебя… ты ещё не переехал?

Вопрос был странный, он должен был точно знать, на какой день я заказывал машину, поскольку сам подписывал мою заявку, а потом сам же договаривался с начальником ХОЗУ.

— Нет, Филипп Денисович, — спокойно ответил я. — В субботу собирались, как раз машина приедет. Вещи заканчиваю собирать, во всей квартире только кровать осталась и вот телефон на полке в прихожей.

Про гитары я решил не упоминать.

— Да, я помню, что в субботу, — сказал Бобков как-то рассеянно. — Виктор, не хотелось бы тебя отрывать, но раз ты уже заканчиваешь… Ты не можешь приехать в управление?

— Когда?

— Сейчас, чего тянуть, — он чуть повеселел. — Сделаем всё быстро, и поедешь дальше отдыхать.

Я был готов поклясться, что он как-то неловко хихикнул, чего я за ним раньше не замечал.

Наверное, я мог бы отказаться. Сослаться на то, что жене и дочери нужна помощь в нашей разгромленной квартире, что немного устал — а я действительно вымотался, в том числе и из-за поездки в Киев. Но это было неправильно.

— Так точно, Филипп Денисович, скоро буду, — сказал я.

— Спасибо, Виктор. Надеюсь, новости тебя порадуют.

Он, кажется, снова хихикнул — но сразу же положил трубку, так что я просто остался в недоумении.

В отпуск я ушел без должной подготовки — просто написал заявление, оформил его в отделе кадров и всё, со следующего дня уже не вышел на службу. Следственную группу, которая пока ещё не была отделом во Втором Главном управлении, а находилась в моём ведении, я никак о своем отсутствии не оповещал, да и Бобков этого не требовал. Мне, конечно, было слегка неуютно от этой ситуации, но я надеялся, что за четыре рабочих дня небо на землю не упадет и ничего плохого не случится. В конце концов, мои подчиненные были взрослыми людьми и опытными сотрудниками, так что они могли немного обойтись и без моего контроля. К тому же и чего-то сверхъестественного от них не требовалось — все планы были давно утверждены и обговорены, а конец года вообще традиционно отводился под написание различных отчетов. Ну а писать нам было что.

Но в канцелярию я заглянул, подписал то, что требовало моей визы, и отдал обратно. В свой кабинет не пошел — там ничего интересного не было. И отправился в приемную Бобкова, который внезапно оказался занят. Впрочем, меня это не удивило — было бы странно, если бы начальник управления целый час нетерпеливо ждал, пока его подчиненный доберется с Речного вокзала до Лубянки.

Но ждать пришлось недолго. Из кабинета Бобкова вышел незнакомый полковник — я его никогда видел, но почему-то уверился, что это и есть тот самый Алтайский, который теперь будет руководить моими бывшими подчиненными. На вид ему было далеко за пятьдесят — одутловатое лицо, грузное тело. Но при этом в нем чувствовалась скрытая сила, и я понимал, что угрозам такого человека стоит верить. Впрочем, уверенности в том, что это именно Алтайский, у меня не было, а он никак не показал, что знает меня, просто мазнул взглядом, проходя мимо, и вышел вон. А меня помощник пригласил к Бобкову.

— Здравствуй, Виктор, — улыбающийся начальник даже вышел из-за своего стола и встретил меня посреди кабинета. — Ещё раз извини, что оторвал тебя от приятных хлопот, но, надеюсь, после нашей беседы они станут ещё более приятными.

«Горком передумал забирать у меня квартиру?»

— Ничего нельзя исключать, Филипп Денисович, — я тоже улыбнулся. — И мне не в тягость, к тому же мы основной объем уже упаковали.

— Тогда садись, — он повернулся ко мне спиной и поспешил на своё место.

Я занял стул у приставного стола и приготовился внимать.

Возможно, Бобков ждал каких-то вопросов от меня — он некоторое время буравил меня взглядом, в которых плясали какие-то чертики. Это было необычно, хотелось действительно что-то сказать, но я держался. И он сдался первым.

— Виктор, мы тут обсудили тебя с товарищами, и подумали… — начал Бобков. Я продолжал молчать: — В общем, что ты думаешь о небольшой премии? Например, за успешное завершение дела Якира?

Задав вопрос о премии, Бобков очень хитро посмотрел на меня. Я мысленно усмехнулся. О премии я думал только хорошее, нам периодически подкидывали добавки к жалованию, так что уже привык к тому, что зарплата получается весьма большой. Но обычно нас просто ставили перед фактом — мол, подойдите в бухгалтерию, распишитесь в приказе. А такое вступление могло означать что угодно, в том числе и совсем не премию. Поэтому я решил и сейчас поступать правильно.

— О премии я думаю положительно, — снова улыбнулся я. — Но за Якира нас уже награждали, в конце октября. Двести рублей дали. Вполне достаточно, даже много.

Это была неприкрытая ложь. Я считал, что двести рублей за закрытие дела Якира — это своеобразное напоминание о том, кто я такой и где нахожусь. Тень, знай своё место. Правда, до этого на меня буквально пролился дождь всяких поощрений и прочих благ, и я был уже не каким-то старшим лейтенантом, а целым майором — два звания я пробежал, разумеется, не в темпе Гагарина, но тоже очень и очень быстро. Поэтому я тогда задавил в корне своё недовольство, получил в кассе положенные деньги и давно их потратил.