— Филипп Денисович. Хотел спросить, не знаете ли вы, в каком состоянии мои рапорты, которые я подавал в сентябре?

Бобков посмотрел на меня с легким подозрением. Скорее всего, он был в курсе, как я реагирую на различные проволочки, и, кажется, у него появилась мысль, что сейчас я снова начну швыряться удостоверениями и подставлять генерала под гнев высокого руководства. Но я уже немного перегорел, да и повторяться мне не хотелось.

Видимо, мой безмятежный вид его немного успокоил.

— Нет, пока никаких сведений, — сказал он. — Но это и не наш с тобой уровень. Придет время — всё сообщат, в этом будь уверен.

— Я уверен, что сообщат… а насчет времени… Мне кажется, что мы уже опаздываем, и с каждым днем это чувство всё сильнее и сильнее. Не могу объяснить, возможно, это та самая хваленая интуиция так работает, но… В общем, если будет возможность…

— Это могу пообещать, спрошу у Юрия Владимировича при случае, — мне показалось, что Бобков сказал это с заметным облегчением. — Если это всё, тогда иди.

В своем кабинете я поймал себя на мысли, что никакого разочарования не испытываю. Ни по поводу Боннер, ни по поводу своих рапортов. Я был даже немного рад, и, наверное, подобные чувства обуревали Бобкова, когда он узнал, что Сахарова с тем договором будет вести не его управление. Дело в том, что я чувствовал — я сделал всё, что от меня зависит, и теперь судьба Советского Союза вовсе не в моих руках; стандартная формулировка «делай, что должно, и будь, что будет». Повлиять на Политбюро у меня возможности не было, влезать в академическое кубло не было желания… Если всё провалится, то, значит, так тому и быть — СССР пусть разваливается по плану, а я озабочусь своей семьей и своими близкими. В конце концов, у меня в голове есть много песен из будущего.

В такой задумчивости я и провел остаток дня, даже посвятил пару часов сугубо хозяйственным вопросам, которые напрямую к моей компетенции не относились, но были важны для развития группы. Дело в том, что вся моя бригада сейчас фактически жила на два дома — начальник, то бишь я, сидел в здании центрального управления, а все подчиненные обитали в управлении по Москве и области. Насколько я знал, Алидин уже говорил на эту тему с Цвигуном, но воз пока оставался на своем месте. Одномоментно вырвать полтора десятка человек из штатного расписания никто не даст, тем более что у меня подобрались вполне перспективные кадры, да и на Лубянке такую ораву не ждут — их и сажать некуда, и своих следователей с оперативниками хватает. Я подозревал, что статус кво продержится ещё минимум с полгода, хотя мне приходилось на совещания с подчиненными ходить пешком — к себе ведь не вызовешь. А это означало, что я должен как-то сохраняться в списках на проход московского управления — но пока что мне шли навстречу и серьезных бумаг не требовали.

После ударного рабочего дня я предъявил дежурному удостоверение и вышел на Фуркасовский переулок. Постоял немного, привыкая к зимним сумеркам, огляделся по сторонам — и моё внимание привлекла красная иномарка, смотревшаяся на нашей стоянке среди черных двадцать четвертых «Волг» вставным зубом. Неподалеку от иномарки мялся постовой сержант — из нашего ведомства, но смущенный донельзя, словно он был юной институткой, которая услышала ловкий комплимент от известного ловеласа. Правда, на институтку этот сержант похож не был — я никогда не слышал, чтобы у воспитанниц женских институтов дореволюционного времени имелись роскошные усы. Впрочем, это было внешние различия, а что там творилось в душе этого великовозрастного идиота, мне было неведомо.

Я направился прямо к нему.

Сержант расценил моё появление, как спасательный круг — и совершенно напрасно. Я остановился, подождал, пока он досеменит до меня, и хорошо отработанным движением снова достал своё удостоверение. Оно у меня было насыщенно-бордовым и выглядело свежим, чем могли похвастаться очень немногие мои коллеги по Комитету. Дело в том, что когда ты носишь в кармане и теребишь эту бордовую книжечку в руках на протяжении нескольких лет — обычный срок выслуги для следующего звания, — то цвет заметно меняется и становится не таким ярким. Бывают и несчастные случаи — Валентин рассказывал, что он уехал в отпуск, забыв удостоверение на кухонном столе, куда по утрам добивало солнце; теперь у него бордовой была только лицевая сторона книжечки, а задняя обложка делилась наискосок, отмечая ту границу, через которую не смог перейти солнечный луч. У меня же за этот год сменилось два удостоверения, нынешнее я получил совсем недавно, и никаких несчастных случаев с ним не происходило.

— Майор Орехов, — представился я. — Сержант, почему на территории управления посторонние?

Я не посмотрел на красную машину, он тоже. Но мы оба знали, о чем речь.

Постовой замялся, но всё же нашел в себе мужество представиться.

— Сержант Соколов, — он даже козырнул. — Автомобиль проверен, опасности не представляет. И там… там… Высоцкий!

Я поморщился. Всё же эта страсть к сотворению кумиров мне была немного чужда. Но здесь и сейчас — да и потом, чуть ли не до самого начала девяностых — советские граждане предавались этой страсти очень активно, причем кумиром мог стать кто угодно. Высоцкий, в принципе, был одним из многих, но, пожалуй, с самой большой фанатской аудиторией. К тому же его знали в лицо — чем сейчас не могли похвастаться многие эстрадные певцы.

— Сержант, у тебя есть приказ, что Высоцкий не подпадает под действие правил несения караульной службы? — вкрадчиво спросил я.

Я лично не знал, как было в Комитете и его наследниках в девяностые. Старожилы рассказывали, что одно время в мрачное здание на Лубянке — самое высокое в Москве, как хохмили в анекдотах — мог зайти вообще кто угодно. Конечно, кто угодно туда не заходил, но те, кому было нужно — захаживали, чтобы порешать свои вопросики. К нулевым эта практика уже закончилась, а чуть позже для смельчака, рискнувшего припарковать свою тачку в Фуркасовском, всё могло закончиться самым печальным образом. Не расстрелом, конечно — расстрелы отменили в девяностые, — но серьезными неприятностями, по сравнению с которыми даже годичная отсидка за решеткой была не самым плохим вариантом. Проколы случались — вспомнить хоть того «художника», который сумел поджечь одну из дверей здания как раз в этом переулке, — но и этот живописец в итоге предпочел ставшей очень негостеприимной Москве более безопасный, как ему тогда казалось, Париж.

Но здесь и сейчас, в 1972 году, нравы были весьма либеральные, а Фуркасовский вовсе не был закрыт для посторонних. Но сержант этого явно не знал, к тому же популярные артисты — а других звезд в СССР попросту не было — могли делать почти всё, что хотели. Нарушать правила дорожного движения, пить и буянить, изменять женам с любовницами и любовницам — с другими женами. Отвечали за свои проступки единицы — да и те должны были попасть под какую-нибудь кампанию или совершить что-то совсем уж страшное по советским меркам. Езда в пьяном виде по центру Москвы, например, считалась невинной выходкой — и дело ограничивалось легким внушением со стороны инспектора ГАИ. Ещё артист мог лишиться открытки со своим автографом, но это, наверное, даже не стоит упоминать. Они, кстати, много позже очень горделиво вспоминали в своих интервью, как милиционеры отпускали их, узнав популярную физиономию — или даже сопровождали с мигалками до дома, нарушая целую россыпь должностных инструкций. Как и этот сержант Соколов — здесь и сейчас.