Им было скучно. Делюсин и раньше не скрывал своего раздражения от моего визита, да и вообще всем видом показывал, что происходящее не имеет к нему никакого отношения. Профсоюзный лидер Николай Иванович сидел с видом оскорбленной невинности, уставившись в окно. Заместитель директора по научной работе Юрий Петрович вальяжно развалился на стуле, которым вовсе не был предназначен для того, чтобы на нем кто-либо вальяжно разваливался. Начальник отдела, сухонький старичок, работавший в этом институте, наверное, с самого начала, то есть с двадцатых годов, которого представили Никанором Александровичем, излишне суетился и, кажется, пытался убежать.

Только Людмила Алексеева всё поняла правильно, он села в самом конце приставного стола, голову держала прямо и на меня старалась даже не коситься. Я её видел ещё во время следствия, но снова поразился, насколько эта женщина, который сейчас было ровно сорок пять лет, не похожа на себя же в почтенном возрасте, когда она стала живой иконой диссидентского движения. Конечно, красавицей её назвать было нельзя, но и на ту высохшую мумию, изображения которой я видел в будущем, она не походила. Так, обычный человек, пройдет рядом — даже внимания не обратишь. А поди ж ты, никогда не знаешь, что скрывается под невзрачной внешней оболочкой.

И я должен был донести до всех этих людей свою позицию.

— Здравствуйте, товарищи, — негромко сказал я.

На меня обратили внимание, но свой вопрос Юрий Петрович адресовал непосредственному начальнику.

— Лев, зачем ты нас пригласил? — чуть панибратски спросил он. — Меня отчет ждет, сам же знаешь, он ещё вчера был нужен.

«Ну так и делал бы его позавчера», мысленно ответил я. Но предоставил разруливать ситуацию Делюсину. Тот, в принципе, не подвел.

— Юра, товарищи, — он едва заметно поморщился. — К нам пришел товарищ из Комитета государственной безопасности. Он хочет обсудить ситуацию с нашим сотрудником, Людмилой Михайловной Алексеевой.

Все синхронно посмотрели сначала на меня, потом на Алексееву.

— Это же не относится к научной работе, — сварливо заметил Юрий Петрович.

— Юра, не начинай, — Делюсин постарался мягко улыбнуться, но получилось у него плохо. — Я пригласил тебя, как одного из руководителей института. Ты же знаешь, какая сейчас ситуация? Кто-то должен рассказать Владимиру Алексеевичу, что хотят сотрудники КГБ. Я тоже передам, но у него могут возникнуть дополнительные вопросы…

Владимир Алексеевич — это академик Виноградов, который поселится в этом кабинете со следующего месяца. Я снова глянул на Делюсина и понял, что его раздражение вызвано лишь одним обстоятельством — тем, что я не отложил свой визит и не пришел после Нового года, когда он уже не будет иметь никакого отношения к этому институту в целом и к Алексеевой в частности. Остальные, кажется, понимали, что они очень прочно засели на этой подводной лодке, поэтому были готовы внимать.

— Прошу прощения, — перебил я Делюсина. — Я понимаю, какая неопределенность сейчас царит в институте в связи со сменой директора, и именно поэтому я попросил Льва Петровича пригласить сюда своего рода коллегию из тех, кто занимает подходящие должности.

«Это хуже народа — лучшие люди города».

Собравшиеся чуть приосанились. Ну да, доброе слово и кошке приятно, а их, похоже, хвалят не так часто, ещё реже вспоминают об их значимости, только отчеты требуют и угрожают лишить премии.

— Что ж… — Юрий Петрович переглянулся с директором. — Любопытно будет вас послушать.

И уставился на меня с явным ожиданием, как на клоуна в цирке — мол, давай, смеши, я же заплатил за билет.

А я понял, что разговаривать с этими людьми — всё равно что метать бисер перед свиньями. Не потому, что они свиньи, а потому, что у них есть другие, более важные, по их мнению, занятия, чем перевоспитывать какую-то мелкую сошку из незначительного отдела, начальником которого назначили старого пенька, желающего только покоя и не отвлекающего остальных от их дел. Я мысленно отправил в корзину весь заранее подготовленный план беседы и начал говорить нарочито казенными фразами:

— Товарищи. Ваша коллега Алексеева Людмила Михайловна, была осуждена по статье семьдесят Уголовного кодекса РСФСР. Её приговор составил три года условно. К условному сроку её приговорили в том числе и благодаря ходатайству вашего коллектива. Поэтому если гражданка Алексеева продолжит свою деятельность, направленную на подрыв советского строя, компетентные органы сделают определенные выводы, которые вам не понравятся. От вас не требуется контролировать гражданку Алексееву денно и нощно. То, чем она занимается за рамками рабочего времени — забота других организаций. Но от вас требуется контроль гражданки Алексеевой в рабочее время. В её деле есть материалы, которые показывают, что она использовала возможности вашего института для своей противоправной деятельности. Это бесконтрольное размножение подцензурной литературы, использование пишущей машинки для перепечатки антисоветской литературы. Со стороны это выглядит так, словно она предоставлена сама себе и может делать всё, что угодно, а никаких должностных обязанностей у неё не существует. И я пришел к вам рассказать об этом, чтобы напомнить о том, что в Уголовном кодексе есть статья 172 «Халатность», которая звучит так: «Ненадлежащее выполнение должностным лицом своих обязанностей, причинившее существенный вред государственным или общественным интересам». Наказание в зависимости от тяжести последствий — до трех лет лишения свободы. В этот раз мы не стали рассматривать всю цепочку, которая позволила гражданке Алексеевой делать то, за что её осудили. Но в следующий раз, Никанор Александрович, вам придется очень внятно объяснить, каким образом ваша подчиненная получила возможность бесконтрольно использовать фотокопировальные машины. Вам понятно?

Следователь, который вёл дело Алексеевой, предлагал привлечь ещё и её коллег по институту, чтобы представить это как «группу лиц по предварительному сговору». Я тогда уговорил его не тратить время на попытку раздуть состав преступления, поскольку был уверен, что никакой группы лиц нет, а если обычная безалаберность и разгильдяйство. В принципе, эта встреча лишь подтвердила мои предположения. Директору не до работы какого-то отдела, начальник отдела каждый день мужественно высиживает до семнадцати ноль-ноль и тут же убегает домой, на любимый диван, а Алексеева пользуется доверенной ей техникой не для научных изысканий, а совсем для других целей. И никакого контроля, хотя те же машинки ЭРА должны учитывать местным первым отделом, который тоже слишком расслабился в местных тепличных условиях. Насколько я знал, здешнему начальнику этого отдела уже накрутили хвост и пообещали заслать из ужасной Москвы в более благоприятные для жизни города Советского Союза, если он не вытащит голову из задницы. Ну а мне надо было донести ту же самую мысль до руководства этой богадельни.

Никанор Александрович промычал что-то нечленораздельное.

— Извините, не разобрал, — я посмотрел прямо в его глаза — и увидел там страх. — Вам всё понятно, Никанор Александрович?

Да, это был тот самый страх, который иногда испытывали обычные люди при виде бордовой книжечки с буквами «КГБ» на лицевой обложке. Этот Никанор Александрович явно пережил и двадцатые с ОГПУ, и тридцатые с НКВД, и сороковые с МГБ. И он явно знал, чего именно и когда именно надо бояться. Я мысленно пообещал себе, что ознакомлюсь с его биографией, хотя понимал, что, скорее всего, забуду о его существовании сразу, как только выйду из дверей этого института.