Я пришел к нему 2 января 1973 года — в полном соответствии с тем, что мне приказал Андропов. А уже через пару недель я понял, что это было не совсем новое место работы — такое название подразумевает нечто другое, а не золотую клетку для человека, который, видимо, натворил гораздо больше дел, чем собирался и смог осознать. Я же, кажется, весь год, проведенный в Комитете, действовал с изяществом слона в посудной лавке, а потому мне и устроили эту должность, на которой за мной было так удобно присматривать. И если служба под началом полковника Чепака была чем-то вроде выпускного экзамена, то работа у Питовранова оказалась похожей на пионерский лагерь — кормят хорошо, есть кружки по интересам, но всё происходит за крепким забором, а все попытки побега фиксируются и пресекаются.

Впрочем, внешне всё было вполне пристойно. В торгово-промышленной палате одновременно шли два разных процесса. В одном из них сотрудники занимались тем, чем и должны были — налаживали связи с бизнесменами со всего мира, суммировали потребности отечественной промышленности и составляли заявки, по которым работали торговые представители во многих странах мира. А другой процесс был нужен для того, чтобы добывать сведения — самые разные, причем секретам уделялось не так много внимания, упор делался на то, что было очевидно аборигенам и вовсе не очевидно руководству страны, занимавшей одну шестую суши. Своего рода энциклопедия для самых маленьких «Почему они нас не любят». Они — это западные, восточные и южные страны. Мы — это, разумеется, СССР.

Я работал как раз по второй линии. Должность советника зампреда палаты не значила ничего, просто она была единственной свободной по штатному расписанию. На самом деле Питовранов делал из меня кого-то, очень похожего на аналитика, и ему было плевать на то, что ни я, ни «мой» Орехов никогда не проявляли склонности к этому виду деятельности. Правда, я быстро понял, какие перспективы открывает для меня эта работа, поэтому старался изо всех сил. Дело в том, что в своих справках я мог почти безнаказанно использовать знания из будущего, ничего и никому не объясняя. Получалось точнее, лучше и, наверное, полезнее для страны, хотя в последнем я уверен не был, потому что никто, конечно, не рассказывал мне о том, что с этими справками происходит. Питовранов вполне мог сразу же отправлять их в мусорную корзину и никому не показывать.

Интересные мелочи или вовсе не мелочи я в эти справки, разумеется, вставлял. Легко было предсказать нефтяной кризис 1973 года; труднее было с Шестидневной войной, но про неё я написал как про «очень вероятную». Потом были отставка Никсона, избрание Картера, ещё один кризис — 1979 года, который в моей истории был привязан к исламской революции в Иране. Писал я и про Афганистан, но, похоже, мои предупреждения услышаны не были, потому что советские войска вошли в эту страну точно по плану. Но соображения о возможном бойкоте Питовранов, кажется, всё же довел куда следует, потому что Олимпиада-80 прошла в целом нормально; впрочем, так было и в моем мире. И уж точно я не знал, обратил ли кто внимание на компании IBM и Apple, хотя я прямо-таки из кожи вон вывернулся, чтобы обрисовать возможные перспективы покупки их акций.

В общем, двенадцать лет я занимался, по сути, сизифовым трудом — катил камень в гору, но история при этом неторопливо шла примерно так, как было в известном мне будущем. Вбрасывать новые песни я перестал — с Савой мы так и не помирились, да и он вроде бы окончательно переоделся в вышиванку; во всяком случае, по телевизору в «Смеричке» он носил именно эту рубаху. «Оловянные солдатики» несколько лет эксплуатировали Есенина, а потом тихо куда-то исчезли; я к ним не совался — с учетом моей золотой клетки контакты с генеральскими детьми могли закончиться не очень хорошо. По этой же причине мы почти не виделись с Максом — пересекались несколько раз, но у них с Ольгой один за другим появились два пацана, потом он и вовсе, добыв нужный стаж, ушел из Комитета и начал работать в каком-то институте. Да и с Валентином мы разошлись, хотя сталкивались пару раз у нас в подъезде, когда он приезжал к своему Михаилу Сергеевичу.

Татьяна всё же вернулась на Таганку, но уже со следующего сезона ушла в театр сатиры; главных ролей у неё не было и там, но в спектаклях её занимали чаще, там были и танцевальные номера, которые она очень любила, так что своё счастье, на мой взгляд, она нашла. Её и в кино стали снимать — тоже не в главных ролях; с моей помощью ей удавалось попасть в солидные фильмы, которые, как я знал, переживут своё время. Это, разумеется, не было протекцией, я ни к кому не ходил с дурацкими просьбам — просто советовал ей, куда сходить на пробы, а дальше работал счастливый или несчастливый случай. По моим прикидкам, ей везло примерно пятьдесят на пятьдесят. К тому же киношники за эти пробы ещё и платили, так что она неплохо пополняла наш семейный бюджет.

Высоцкий сорвался где-то во второй половине 1973 года, и его жизнь покатилась по прежней дорожке. Он играл в театре, пел свои песни, что-то у него запрещали, что-то разрешали, в 1979-м он всё же сыграл Жеглова, и умер летом 1980-го — но хотя бы не во время Олимпиады, а вскоре после знаменитого полета Мишки.

Ну а я все эти годы так и сидел в должности советника заместителя председателя торгово-промышленной палаты СССР; правда, зарплату мне понемногу прибавляли, хотя она изначально была много выше средней по стране. Меня утешало лишь то, что и Питовранов по служебной лестнице не двигался, а сидел в том самом кабинете, где я с ним встретился в первый раз.

— Если появилось что-то срочное, то я отложу всё остальное, — сказал я.

— Да, отложи, — его голос прозвучал как-то рассеянно. — Тебя вызывают на Лубянку. Говорят, пропуск заказан, сопровождающий встретит. И, думаю, этот вызов из-за ГэКаЧеПэ. Ты с этим никак не связан?

— Евгений Петрович… — укоризненно сказал я.

— Ладно, ладно, я всё понимаю, — оно тут же сдал назад. — Тогда иди, прямо сейчас.

События начала июля откровенно меня шокировали. В самый первый день нас даже разогнали по домам, потому что никто ничего не знал, даже Питовранов, хотя у него оставалось много глаз и ушей в Комитете. Но слухи ходили — о том, что в том самом здании на Лубянке была стрельба, после которой оттуда чуть ли не грузовиками вывозили тела. В последнее я не верил — бывшие коллеги вполне могли обеспечить необходимый уровень секретности, — но со стрельбой такой уверенности у меня не было. В принципе, при любом перевороте — а ГКЧП и был переворотом, если не играть словами — захват подобного ведомства является первоочередной задачей и проводится, невзирая ни на что.

Самым удивительным для меня, конечно, была сама аббревиатура временного органа власти. Впрочем, информации было немного, никто ничего ошарашенным согражданам и остальному миру не объяснял, а сами эти четыре буквы означали всего лишь Государственный комитет по чрезвычайному положению. Я предположил, что идея просто витала в воздухе, и не особо напрягался. Правда, переворот вышел каким-то странным — в результате Черненко поменяли на Черненко, который остался Генеральным секретарем ЦК, правда, в новом составе Политбюро было много новых фамилий, но объяснять это никто тоже не стал, а страна просто начала жить в новых реалиях.

Для сотрудников палаты ничего не изменилось — мы продолжали делать то же самое, что делали раньше. И вот непонятный вызов в Контору — и даже неизвестно, к кому. Я поначалу предположил, что это как-то связано с тем приказом о моем переводе к Питовранову, который Андропов когда-то собирался хранить в своем сейфе, но потом отбросил эту мысль. Бывший председатель и Генсек и сам провел в том кабинете лет десять до перехода на другую работу, приказ наверняка давно перекочевал в архив и, возможно, уже был уничтожен вместе с другими не слишком важными документами. Ну а если и нет — после Андропова был Федорчук, его сменил Чебриков, а после ГКЧП председателем стал Крючков, который в моей истории занял этот пост несколькими годами позже. И каждый раз при смене хозяина сейф должны были «обнулять» — хотя бы из здравого смысла.