Но гадать я не стал, а быстро убрал все бумаги уже в свой сейф — некоторые привычки не изживаются никогда — и вышел прогуляться по Москве конца августа 1984 года.

По внешнему виду здания на Лубянке было решительно непонятно, что тут было, а чего не было. Правое крыло начали перестраивать в прошлом году, ещё при Андропове, который внезапно озаботился архитектурой и приказал привести обе половины КГБ к общему знаменателю. Наверное, в начале июля работы остановились естественным образом, но сейчас по заставленным лесами фасаду и стенам ползали строители и что-то там делали. Вход же располагался там, где и должен был — со стороны Фуркасовского переулка; ради него даже сделали небольшой разрыв в заборе из профнастила.

Внутри всё было по-прежнему. Казенного вида проходная с турникетами, сбоку — бюро пропусков; вот только проход вместо одного сержанта, как было раньше, охраняло чуть ли не целое отделение во главе с лейтенантом, и все эти ребята были вооружены укороченными «калашниковыми». Лейтенант был немолод — видимо, выслужил офицерский чин самотеком, без училища, — а меня проводил мрачным взглядом. Да и потом, когда я совал в окошечко свой паспорт, он изредка недовольно зыркал в мою сторону. Наверное, он с большим удовольствием сразу бы стрелял на поражение, но подобных приказов пока никто не отдавал.

— Ожидайте, сопровождающий скоро подойдет, — сказала женщина из бюро, возвращая мне паспорт.

Я отошел чуть в сторону и замер, чтобы у лейтенанта не было причин для недовольства. Стоять так было неудобно, но, в принципе, тело «моего» Орехова ещё не забыло армейскую муштру — ну и я помогал ему в меру сил, пусть и не так интенсивно, как в первый год после попадания в прошлое.

Сопровождающий появился минут через десять — молодой сотрудник в «штатном» сероватом костюме, но без галстука; возможно, это было знаком перемен и определенной демократичности новой власти. Но могло ничего и не значить, хотя двенадцать лет назад подобное нарушение формы обязательно закончилось бы устным взысканием. Но времена меняются, и с ними меняют не только люди, но и организации, которые они придумали. Я вспомнил, что в нулевые мы вполне ходили на службу в джинсах и футболках-поло — и это считалось чем-то нормальным, особенно летом и в жаркую погоду.

Мы шли по коридорам, поднимались по лестницам, и в какой-то момент я понял, что ничего не забыл. Если вот здесь пройти чуть дальше и подняться ещё на этаж, а там свернуть направо, то можно выйти прямо к тому закутку, где находилось Пятое управление, где сидел Филипп Денисович Бобков и располагался мой кабинет. Но сопровождающий вёл меня в другое место — туда, где в начале семидесятых сидели сотрудники Второго главного управления.

Каюсь, я поначалу заподозрил, что меня приведут к Алтайскому. Но молодой человек без галстука прошел дальше, к более богатым дверям; здесь, кажется, было жарковато — многие стенные панели сняты, на стенах видны замазанные цементом круги, да и паркет частично разобран. Впрочем, новые материалы уже привезли, они лежали стопками там и тут, но рабочих — разумеется, из какого-нибудь «Спецмонтажспецстрой» с необходимыми допусками — видно не было. Возможно, они просто ещё не везде расписались — или же сопровождающий на весь Комитет был один-единственный, и он сейчас был занят мною.

— Вам сюда, — мне указали на ничем не выделяющуюся дверь, на которой висела табличка «Заместитель председателя».

Досюда я никогда не добирался, и что тут находилось раньше, не знал. Андропов сидел на третьем этаже в правом крыле, в угловом кабинете, в окна которого он мог видеть и памятник Дзержинскому, и магазин «Детский мир». Но он ушел из Комитета два года назад, а полгода назад и вовсе помер; я, разумеется, не знал, чем занимались его преемники.

— Спасибо, — сказал я.

Молодой человек без галстука вежливо подождал, пока я не закрою за собой дверь.

Окна этого кабинета смотрели на Фуркасовский, да и сам он больше подходил для какого-то отдела. Правда, сейчас был занят лишь один стол, ещё три были составлены вдоль стены и завалены бумагами — ещё одно грубое нарушение неписаных правил, если они в Конторе ещё остались. Никакого стола для посетителей, всего три стула, на одном из которых сидел хозяин кабинета.

— Здравствуй, Виктор, — сказал он.

— Здравствуй, Валентин, — отреагировал я, не отрывая глаз от двух пятен свежего цемента на стене над головой моего приятеля.

— Чего уставился? — буркнул Валентин. — Стреляли тут. В бывшего хозяина этого кабинета… вряд ли ты его знаешь, он из Второго Главного. Одной пули хватило, две мимо прошли. Он успел выстрелить дважды. Одна пуля попала сюда, — он коснулся своего левого плеча. — Вторая — вон то пятно.

Я оглянулся — да, ещё одно цементное пятно было как раз на противоположной стене. И всё. Я оглядел кабинет повнимательнее.

— Кровь уже отмыли, — сказал он. — Садись уже, чего стоишь, как тополи на Плющихе? Как жизнь?

Я послушался — придвинул стул к столу, присел на него, аккуратно, как школьник. Валентин явно изменился — стал более уверенным в себе, властным. Настоящий начальник. Или заместитель начальника.

— Табличка на двери, — сказал я. — Это твоя?

— Теперь моя, — он самодовольно осклабился. — Я же теперь большой человек, генерал, мать его, майор. Расту в званиях почти как ты когда-то. За два месяца с подпола до большой звезды добрался. Даже меньше, за месяц. Думаю, через пару недель генерал-лейтенантом стану, потому что не дело, когда первый зам председателя КГБ ходит с погонами какого-то генерал-майора.

Он улыбнулся, но мне почему-то стало жутко от этой улыбки. Семичастный был генерал-полковником, Андропов при мне был генерал-лейтенантом, генерал-полковником он стал в конце 1970-х. Первые заместители, как правило, не слишком отставали от главного по Комитету, так что быстрый рост Валентину обеспечен, и он сможет восполнить все те годы, когда его мариновали в майорах. Но было в этом что-то неправильное, хотя кто я такой, чтобы давать какие-то оценки происходящему?

— Зачем вы меня вызвали, товарищ генерал-майор? — спросил я, пытаясь перевести общение в более формальную плоскость.

Валентин посмотрел на меня с легкой обидой.

— Виктор, ты чего? Совсем бюрократом стал у своего Питовранова? -сказал он.

— Нет, не стал, — ответил я. — Но привычка к соблюдению субординации осталась, хотя я уже давно не на службе.

— Вот именно! — воскликнул Валентин. — И это надо срочно исправить. Хочешь вернуться? Мы тут думаем, что надо те твои идеи в дело пускать. Иноагентов — чтобы ни одна шваль голову поднять не смела. Со Сталиным надо всё же разобраться — ты же в курсе, что китайцы твою формулу использовали и живут хорошо, никаких антимаоистов у них нет?

Я чуть заметно хмыкнул. Формула, которую я позаимствовал как раз у китайцев, и должна была сработать.

— Надо думать, товарищ генерал-майор, — сказал я. — То, что могло пригодиться в 1972-м, может навредить в 1984-м. Я всё ещё уверен, что мы упустили время.